Темнота. Гулкая, плотная, как вата. Я тонул в ней, выныривал и снова проваливался, словно в липкий чёрный кисель. Где-то на периферии сознания пульсировала боль в затылке. Я попытался пошевелиться и не смог. Руки были вывернуты за спину и стянуты чем-то режущим — пластиковый хомут, судя по ощущениям. Во рту — тряпка, сухая и воняющая машинным маслом.

«Закопали, — мелькнула мысль, и холодок пробежал по позвоночнику. — Суки. Закопали живьём».

Паника накатила, как приливная волна. Я рванулся, ударился головой о низкий металлический свод, замычал сквозь кляп. Темнота, теснота, давление со всех сторон. Гроб. Меня закопали. Я, Серёга Крест, закончу свои дни в сырой земле, как паршивый пёс?

Но тут мозг, ещё не до конца очнувшийся после удара, начал анализировать. Под спиной что-то жёсткое и рифлёное. Пахнет не землёй, не сыростью могилы, а бензином и резиной. И это равномерное покачивание, эта вибрация, доносящаяся откуда-то снизу…

«Багажник. Я в багажнике».

От облегчения я чуть не рассмеялся. Багажник — это не могила. Из багажника выбираются. Или, по крайней мере, пытаются. В девяностые меня однажды уже возили в багажнике старой «Волги» — конкуренты с южного рынка. Тогда Лёха с пацанами отбили меня на светофоре, разнесли вдребезги это корыто монтировкой (стрелять боялись, чтобы меня не зацепить), вскрыли замок багажника и выдернули оттуда мое тело, как репку из грядки. Но сейчас Лёхи нет. Рассчитывать можно только на себя и на это хилое тело Вени, которое, кажется, вот-вот снова отключится от боли в затылке.

Я осторожно пошевелил руками. Пластиковый хомут впился в запястья до крови, но я нащупал пальцами край чего-то металлического — кажется, болт крепления запаски. Острый, с рваным краем. То, что надо. Я начал тереть хомут об эту железяку — медленно, миллиметр за миллиметром. Мышцы ныли, в глазах плыли красные круги, но я не останавливался. Главное — освободить руки. А там видно будет.

Сквозь шум дороги и гул мотора я вдруг различил голоса. Они доносились из салона, приглушённые перегородкой, но разборчивые, если прислушаться. Я замер и напряг слух.

— … на Складскую не везём, — говорил кто-то с властными, спокойными интонациями. — Там уже пасутся. Я дал наводку — пусть проверяют.

— А если они его ищут? — второй голос, более высокий, нервный. — Физрука этого? Вдруг хватились уже?

— И хрен с ним. Пусть ищут. Кто-то маякнул ментам — пусть штурмуют старую точку. Развлекутся.

Третий голос, низкий и туповатый, загоготал:

— О, Шрам, глянь! Там по рации передали — ОМОН уже на месте! Ща двери выносить будут! — он заржал в голос. — Представляю их рожи, когда они увидят пустые коробки!

— Тихо ты, — оборвал его первый, тот, кого назвали Шрамом. — Разбудишь гостя раньше времени.

«Гость» — это я. Значит, они знают, что я жив, и везут куда-то. И полиция уже на старой точке. Только вот толку от этого — ноль. Шрам успел всё вывезти, и теперь менты штурмуют пустой склад. А я еду в багажнике неизвестно куда.

— Слышь, Шрам, — снова заговорил нервный, — а на хрена он тебе? Физрук этот? Может, проще в кювет и…

— Нет, — отрезал Шрам. — Он знает точку. Кто-то ему слил. А, значит, этот кто-то слил ее и ментам. Я хочу знать кто. И хочу знать, что ещё ему известно. Так что везём в котельную. Там и побазарим.

Котельная. Значит, есть какое-то второе место, о котором не знал Крот. Резервная точка. Умно, сволочь.

Качок всё ещё комментировал происходящее на старом складе — видимо, у него был доступ к какой-то полицейской частоте, или ему пересылали сообщения.

— Всё, зашли! Вынесли дверь! Обыскивают! — он снова заржал. — Пусто! Шрам, они там ящики переворачивают, а там только старые покрышки и мышиный помёт! Во клоуны!

Я слушал этот смех и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Они играют с полицией, как кошка с мышью. И я, физрук-алкаш Вениамин Коробков, — всего лишь пешка в этой игре. Но ничего. Ещё посмотрим, кто над кем посмеётся.

Машина замедлила ход, съехала на какую-то неровную дорогу — меня затрясло так, что я прикусил язык. Потом остановка. Хлопнули дверцы. Я услышал, как открывается гараж или ворота — тяжёлый лязг металла. Машина проехала ещё немного и заглохла.

Тишина. Потом шаги. Крышка багажника щёлкнула и открылась.

В глаза ударил тусклый свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой три фигуры. Первая — Шрам. Я сразу понял, что это он. Мужик лет пятидесяти, массивный, но не рыхлый — видно, что в молодости занимался спортом или дрался. Одет в дорогую кожаную куртку поверх чёрной водолазки. На левой щеке — глубокий рваный шрам, который тянулся от скулы до угла рта, придавая лицу постоянное выражение жестокой усмешки. Глаза — холодные, цепкие, с прищуром человека, который привык оценивать людей за секунду. На пальце — массивная золотая печатка с каким-то камнем.

Второй — тот самый качок с туповатым басом. Здоровый, как шкаф, с бычьей шеей и маленькими глазками. Третий — нервный, щуплый, с бегающим взглядом.

— Вытаскивайте, — коротко приказал Шрам.

Меня грубо выдернули из багажника и поставили на ноги. Колено прострелило болью, я пошатнулся, но устоял. Огляделся. Мы были в каком-то старом кирпичном здании — судя по ржавым котлам, трубам и кучам угля, это была старая котельная. Заброшенная, но не совсем: где-то гудели трубы, капала вода, под потолком горела тусклая лампочка. В дальнем углу стояли несколько ящиков и коробок — видимо, остатки товара или оборудование.

Меня протащили через весь зал и усадили на ржавый металлический стул. Руки завели за спинку и примотали верёвкой — на этот раз не хомутом, а толстым пеньковым канатом, который впивался так же в запястья, но, по крайней мере, не резал пластиком кожу. Кляп вытащили. Я сглотнул и облизал пересохшие губы.

Шрам пододвинул себе второй стул, сел напротив, закурил. Долго смотрел на меня, выпуская дым через ноздри. Я молчал. Я умел ждать, правила этой игры я знал и поддаваться панике не собирался.

— Значит, Вениамин Львович Коробков, — начал он наконец. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но без явной угрозы — скорее, деловой. — Физрук третьей школы. Год назад устроился. До этого — где был, где жил, кем по жизни являлся?

— На бирже труда кормился, — ответил я хрипло. — Кризис, сокращение.

— Кризис, — Шрам усмехнулся. — Хотя как посмотреть, кризис у тебя, действительно был, хех… Я навёл справки, Вениамин Львович. Пока ты валялся в багажнике, мои люди подняли кое-какие базы. И знаешь, что интересно? Три года назад ты потерял работу в Новосибирске. До этого — ещё одну, в Омске. До этого — в Томске. Ты мотался по городам, как перекати-поле. И везде одно и то же: устраивался, работал полгода-год, запивал, увольнялся. А потом вдруг — бац! — и ты в Нижнеобнинске, с дипломом педагога, который, как я подозреваю, куплен в переходе метро.

Я молчал. Похоже Шрам попал в точку. Веня точно не учитель физкультуры. Но откуда он всё это знает? Неужели у него такие связи?

— И ещё одна интересная деталь, — Шрам затянулся и выпустил дым мне в лицо. — Ты ведь не местный. По документам — родился в Нижнеобнинске, но на самом деле никогда здесь не жил. Твои «одноклассники» тебя не помнят. Твои «соседи» — тоже. Ты — фантом. Человек-невидимка. Купил всю легенду целиком, вместе с дипломом, пропиской и трудовой. Это дорого стоит. Зачем?

Я смотрел на него и молчал. Внутри всё холодело. Веня, выходит, не просто алкаш-неудачник. Он — человек в бегах. Но от кого? И зачем? А может Веня и не Веня даже вовсе!

— Молчишь, урод? Тогда я тебе скажу зачем, — Шрам откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Ты прячешься. Не от полиции — у тебя судимостей нет, я проверил. И не от бандитов — ты для них пустое место. Ты прячешься от коллекторов. И от самого себя.

Я продолжал молчать, но внутри всё сжалось.

— Три года назад, в Новосибирске, — продолжил Шрам, явно наслаждаясь моим молчанием, — ты поручился за друга. Закадычного друга детства. Он взял кредит на пятнадцать миллионов. Бизнес вы хотели открыть, сеть магазинов, всё такое. А ты, дурак, поставил подпись. А друг твой взял деньги — и исчез.

Шрам сделал паузу. Я слышал, как в тишине гудит котёл и капает вода.

— Контора перевела долг на тебя. Был бы банк еще какой цивильный, но нет, обычные быки с бешенными процентами. Пятнадцать лямов… Ты, конечно, платить не мог. Коллекторы пришли. Сначала звонили, потом приехали. Сначала угрожали, потом начали действовать. Дверь вышибли. Мебель перевернули. Твоя мать…

Он снова замолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее, понимание.

— Твоя мать была дома. Она умерла прямо там, в прихожей, пока они ломились в дверь. Инфаркт. Скорая не успела.

В горле у меня пересохло. Это была не моя жизнь. Это была жизнь Вени. Но я сидел в его теле и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Мать. Он потерял мать и скорее всего винил себя в этом. Из-за своей дурости. Теперь понятно, почему от так пьет и откуда проблемы с сердцем…

— После этого ты запил по-настоящему, — Шрам говорил спокойно, почти буднично, словно зачитывал сводку новостей. — Продал всё, что осталось. Сменил документы. Купил новую личность — со старыми связями это делается за пару месяцев. И уехал в дыру, где тебя никто не должен был найти. В Нижнеобнинск. Устроился физруком в школу. Тихая работа, никому не интересен, никто не спросит. Идеальное укрытие. Но тебя нашли. Правда ты им уже ничего не вернешь…

Он затушил сигарету и подался вперёд.

— И вот я смотрю на тебя, Вениамин Львович, и думаю: а чего ты вдруг вылез из своей норы? Ты год сидел тихо. Пил, правда, много, но это твоё дело. А потом — бац! — начал патрулировать парк. Поймал моего парня. Нашёл точку. Сообщил ментам. Ты, алкаш-физрук, который от коллекторов-то спрятаться не смог в итоге, вдруг полез на серьёзных людей. С чего бы?

Я молчал. Потому что не мог ответить правду. Правда была в том, что я не Веня. Что я — Серёга Крест, умерший в девяносто четвёртом под пулями, а теперь воскресший в чужом теле. Но кто в это поверит?

— Я задал тебе вопрос, физрук, — голос Шрама стал жёстче. — Кто тебе слил точку? Крот? Или кто-то ещё? Отвечай.

Я поднял глаза и посмотрел на него.

— Никто не сливал. Я сам нашёл.

— Сам? — Шрам усмехнулся. — Ты шлялся по парку ночами и сам нашёл закладку? Случайно? Врёшь.

— Не вру. Я Крота выследил. Он копался у дуба, я его засек. Потом ходил за ним…

— Крот, — Шрам покачал головой. — Мелкая сошка. А ты, выходит, выследил его? Молодец. Только зря ты это сделал, физрук. Очень зря.

Он подозвал качка. Тот подошёл, вытащил из-за пояса пистолет — старый «ПМ», воронёный, с глушителем. Протянул Шраму. Тот взял его, покрутил в руке, взвёл курок.

— Слушай сюда, Коробков, — сказал он тихо. — Ты мне не интересен. Ты — никто. Мелкая сошка, случайно влезшая не в своё дело. Но ты создал проблемы. Ты спугнул точку. Из-за тебя менты активизировались. Из-за тебя мне пришлось перевозить товар, терять время и деньги. Поэтому я тебя сейчас убью. Просто и быстро. Без мучений.

Он поднял пистолет. Чёрное дуло смотрело мне в лоб. Качок отошёл в сторону, нервный замер у стены. В котельной повисла тишина — только вода капала да где-то далеко гудела труба.

Я смотрел в дуло и думал: «Неужели всё? Вот так, в какой-то вонючей котельной, от руки бандита, которого я даже не знал неделю назад? Нелепо. Глупо». Но страха не было. Только злость.

Я поднял глаза и посмотрел Шраму прямо в лицо.

— Слышь, Шрам, — сказал я. — Прежде чем стрелять, подумай.

— О чём? — он усмехнулся.

— Ты знаешь, кто такой Додик?

Усмешка исчезла с его лица. Рука с пистолетом чуть опустилась. Он пристально посмотрел на меня.

— Что?

— Додик. С восточного рынка. Москва.

— Допустим, — медленно сказал Шрам.

— На разборках в Мытищах его потрепали. В восемьдесят девятом. Спортзал на окраине. Он свалил тогда с Москвы… Так вот, мои хозяева его ищут. И, кажется, я нашел его для них.

Шрам замер. Он смотрел на меня, как на привидение.

— Откуда ты знаешь про Мытищи?

— А ещё я знаю, — продолжил я, не отвечая на вопрос, — откуда пошёл логотип «три точки».

— Ты? — Шрам прищурился. — Ты знаешь? Про восемьдесят девятый? Тебе сколько лет было? Если ты вообще уже рожден был?

— Не важно, сколько мне было, — я усмехнулся. — Важно, что я знаю. И я знаю, что ты — просто звено. Твой товар идёт сверху, от людей, которые начинали ещё при Союзе. И эти люди не обрадуются, если ты убьёшь человека, который знает их старые дела. Потому что придут мои хозяева и будут уже не просто говорить и решать вопросы, а… Ты понимаешь, о чём я?

Шрам долго молчал. Потом опустил пистолет и посмотрел на меня с новым выражением — уже не с презрением, а с чем-то похожим на опаску.

— Кто ты такой? — спросил он тихо.

— Ты сам уже сказал. Физрук.

— Физрук, который знает про Мытищи, про Додика и про три точки? Не верю.

— Твоё право.

Он ещё с минуту смотрел на меня, потом резко встал и отошёл в дальний угол котельной. Достал телефон, набрал номер. Я сидел на стуле со связанными руками и слушал. Разговор был тихий, но обрывки фраз долетали до меня.

— Додик. Шрам. Тут у меня гость. Физрук из школы. Да, тот самый, что точку спалил.

Пауза.

— Нет, не мент. Я пробил по каналам. Коробков Вениамин Львович. Личность купленная. Он в бегах.

Пауза.

— И он знает про тебя. Про Мытищи. Про восемьдесят девятый. Про три точки. Я не знаю откуда.

Пауза. Долгая пауза.

— Хорошо. Я понял. Подержу до завтра. Жду.

Шрам убрал телефон и вернулся ко мне. Лицо его было мрачным, но уже без той жестокой уверенности, что была раньше.

— Поживёшь пока, — сказал он. — До завтра. Там решат, что с тобой делать. Если соврал — пеняй на себя. Умирать будешь долго. Очень долго.

Он кивнул качку, и тот снова подошёл, рывком поднял меня со стула и поволок куда-то вглубь котельной. Там, за ржавой металлической дверью, оказался подвал — маленькое помещение без окон, с бетонным полом и ржавой трубой, уходящей в потолок. В углу — куча угля, старая лопата, какие-то железки. С потолка свисала голая лампочка на проводе.

Меня втолкнули внутрь, развязали руки — видимо, чтобы не околел совсем — и снова связали спереди, уже слабее, обычной бельевой верёвкой. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов.

Я остался один.

Первым делом я привалился спиной к холодной бетонной стене и закрыл глаза. В голове гудело. Затылок ныл от удара. Колено пульсировало. Во рту стоял вкус крови. Но я был жив. И это главное.

Я зажмурился и попытался осмыслить то, что услышал. Веня. Вениамин Львович Коробков. Человек, в теле которого я оказался, был не просто тихим алкоголиком. Он был беглецом. Он потерял мать из-за коллекторов. Он сменил личность и спрятался в этой дыре, чтобы его не нашли. Он купил диплом, прописку, трудовую — всё с нуля. И год просидел тихо, пока я не занял его место.

Я открыл глаза и оглядел подвал. Вентиляционный люк под потолком. Старый, ржавый, забитый, но, кажется, держится на паре винтов. Если удастся сбить их чем-то тяжёлым — можно попробовать пролезть. Вентиляция в старых котельных обычно узкая, советского образца. Но такой тщедушный человек, как Веня, пролезет. Но сначала надо освободить руки.

Я начал расшатывать зубами узел верёвки на запястьях.

«Ничего, Серёга, — сказал я сам себе. — Ты и не из таких передряг вылезал. Вылезешь и из этой. А потом вернёшься и закончишь то, что начал. И за себя. И за Веню. И за Лёху».

Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги. Голоса — Шрам и его подручные. Я замер, прислушиваясь.

— Завтра Додик сам приедет. Пусть с ним базарит. А пока — глаз не спускать. Поняли?

— Поняли.

— Если дёрнется — стреляйте. Но лучше живым. Он что-то знает. Что-то, чего не знаем мы.

Шаги удалились. Я снова склонился над верёвкой и вгрызся в неё зубами.

Завтра. Значит, у меня есть ночь, чтобы выбраться. Одна ночь.