Начался мелкий противный дождь. Октябрь по тихой предъявлял свои права на город. Я стоял у входа в отделение полиции, подняв воротник ветровки Вениамина, и тоскливо смотрел на вывеску «Отдел МВД России по городу Нижнеобнинску». Забор вокруг участка был серым и мокрым. Я вздохнул и, прихрамывая, поднялся на крыльцо.

На проходной сидел молодой сержант, который вчера принимал мои отпечатки, и, увидев меня, оживился:

— О, гражданин Коробков! Вы вовремя. Капитан Приходько уже ждёт. Вам в двенадцатый кабинет, прямо по коридору.

— Капитан Приходько? — переспросил я.

— Да, он вас ночью и допрашивал, — пояснил с ухмылкой сержант. — Проходите, не задерживайте.

Я прошёл по коридору, шлёпая мокрыми кроссовками по линолеуму, и постучал в двенадцатый кабинет.

— Войдите! — раздался знакомый голос.

Капитан Приходько оказался тем самым опером, что допрашивал меня вчера ночью. Только теперь он сидел не в рубашке с закатанными рукавами, а при кителе, с погонами и папками на столе. Вид у него был усталый, но цепкий. Он кивнул мне на стул и, не тратя времени на приветствия, начал:

— Значит так, гражданин Коробков. Вениамин Львович. Учитель физкультуры. Стаж работы — один год. Диплом о педагогическом образовании… — он сделал паузу и постучал ручкой по папке, — Нижнеобнинского педагогического колледжа, две тысячи двадцать пятого года. Я навёл справки.

Я внутренне напрягся. Диплом Вени. О котором я не имел ни малейшего понятия.

— И что диплом? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ничего, — Приходько откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе. — Странный он. Понимаете, Вениамин Львович… Колледж этот действительно существует. И выпуск двадцать пятого года был. И Коробков Вениамин Львович в списках значится. Но вот преподаватели вас что-то не помнят. Говорят, вроде был такой студент — тихий, незаметный, а вроде и не был, никто его на экзаменах не помнит, а тем более на физподготовке. А тут физруком уже год работает… Они удивлены. Администрация молчит, говорит в списках есть, диплом есть, что еще надо…

Я молчал. В голове крутилась одна мысль: «Веня, ты и тут напортачил. Даже диплом у тебя какой-то липовый».

— Но я вас не за этим вызвал, — продолжил капитан. — Ваш диплом — это вопрос к министерству образования, а не ко мне. Я вас вызвал, чтобы официально уведомить: дело в отношении вас прекращено. Экспертиза показала — ваших отпечатков на пакетике нет. Адвокат Борзова очень настаивал на повторной проверке. Кстати… — он снова постучал ручкой по столу, — с чего бы такому серьёзному человеку, как Вадим Игоревич Борзов, вступаться за физрука из третьей школы? Да ещё за такого, который, по словам соседей, ещё неделю назад был тихим алкоголиком?

Я пожал плечами, много они накопали за один неполный день. Вообще уважуха, хорошо работают.

— Сын у него талантливый. Я команду собираю. Может, оценил педагогический энтузиазм.

— Энтузиазм, — хмыкнул Приходько. — Ну-ну. Ладно, это ваше дело. Но советую вам, Вениамин Львович, больше не лезть в парк. В следующий раз адвоката Борзова может не оказаться. А я, в отличие от него, не такой сердобольный.

Я хотел было ответить, но в дверь постучали.

— Разрешите? — в кабинет заглянул Косарев.

Он был в своём обычном костюме, но без галстука. Увидев меня, он выдохнул с облегчением и вошёл.

— Сергей Алексеевич Косарев? — уточнил Приходько. — Директор школы номер три? Проходите, присаживайтесь. Хорошо, что пришли. Я как раз хотел с вами поговорить.

— Я звонил в обед, — сказал Косарев, садясь на соседний стул. — Хотел дать объяснения. Вениамин Львович — наш сотрудник, и я ручаюсь за него. То, что произошло в парке, — это моя вина. Я попросил его помочь.

— Попросили? — Приходько поднял бровь. — А вот гражданин Коробков утверждает, что сам вызвался. Разберитесь уж как-нибудь в показаниях.

Косарев покосился на меня. Я едва заметно покачал головой.

— Мы оба вызвались, — сказал он. — Я начал патрулировать парк полгода назад. После того, как в подвале нашли Кешу… Кешу Завьялова, ученика восьмого класса. Передоз. Я тогда пообещал себе, что найду тех, кто продаёт эту дрянь детям.

— И как, нашли? — спросил капитан.

— Нет, — Косарев опустил голову. — Но я старался. Ходил по вечерам, светил фонариком, пугал закладчиков. Думал, что так смогу их прогнать. А потом появился Вениамин Львович и сказал, что хочет помочь. И мы стали ходить вместе.

Приходько записывал, изредка поднимая глаза. Когда Косарев закончил, он отложил ручку.

— Больше ничего не знаете? Никаких адресов, имён, явок?

Косарев посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Веня, ты же обещал. Без самодеятельности». Я выдержал этот взгляд секунду, две, три — и сломался.

— Знаем, — выпалил я. — Есть адрес. Складская, шестнадцать. Заброшенный автопарк. Там фасуют эту дрянь. И завтра к вечеру ожидается поступление новой партии.

В комнате повисла тишина. Приходько медленно положил ручку на стол.

— Откуда информация? — спросил он тихо.

— От верблюда, — буркнул я. — Проверите — увидите.

— Я спросил: откуда информация? — голос капитана стал жёстким. — Вы понимаете, что если это ложный вызов, я на вас такое дело заведу, что Борзов не отмажет?

— Проверьте, — повторил я. — Только быстро. Завтра вечером. Если не успеете, партия уйдёт, и опять эти мрази полезут по паркам…

Приходько долго смотрел на меня. Потом вздохнул, закрыл папку и встал.

— Хорошо. Я проверю. Но если вы мне сейчас соврали хоть в одном слове… — он не договорил. — Свободны. Оба.

Мы вышли из кабинета молча. Только в коридоре Косарев схватил меня за локоть.

— Вениамин Львович, вы что творите? Мы же договаривались! Откуда у вас эта информация⁈

— Не кипятись, Серёга, — я высвободил руку. — Я знаю, что делаю. Крот раскололся, когда я к нему домой приходил. Гараж — это база Шрама. И завтра там будет товар. Если мы сейчас не сдадим их ментам, они уйдут. А так — есть шанс.

— Крот раскололся? — Косарев уставился на меня. — Вы с ума сошли! Опять использовали физическую силу?

— Возможно и сошел, — я усмехнулся, представив, что всё вокруг всего лишь галлюцинации в бреду. — Но я уже тридцать с лишним лет как немного сумасшедший. Раньше это называлось «отмороженный», а теперь, наверное, «посттравматическое стрессовое расстройство» или как там у вас говорят. Ладно, пошли отсюда. Я еще даже не ужинал.

Косарев покачал головой, но ничего больше не сказал. Мы вышли из отделения и разошлись: он — домой, я — в супермаркет за какой-нибудь едой, потому что в холодильнике Вени снова было шаром покати.

* * *

Утром в школе меня снова встретил Михалыч, который, казалось, уже поселился в своей каморке. Он пил чай и смотрел в чёрные экраны мониторов.

— Венёк! — обрадовался он. — Ну как там?

— Дело не стали заводить, Михалыч, — я кивнул. — Всё путём. А ты почему тут вторые сутки?

— Да, Петрович заболел, а в нашем ЧОПе только нас пенсионеров на школу и ставят, у остальных ставка на дежурство выше, чем школа платит… А я тут всю ночь сидел, думал, может, тебя опять замели, — он понизил голос. — Ты там поаккуратнее. У меня за тебя сердце болит.

— У тебя на всё сердце болит, — я хлопнул его по плечу. — Не переживай. Я в тренерскую, отдохну перед уроками.

— Иди, иди. А то вид у тебя… как у меня после ночной смены.

Я усмехнулся и пошёл по коридору. Но не успел дойти до спортзала, как услышал за спиной быстрые шаги и женский голос:

— Вениамин Львович!

Я обернулся. Англичанка. Та девица в очках с толстой оправой, кажется, Алина. Сегодня она была в светлой блузке и строгой юбке, но с каким-то ярким шарфом, который сразу бросался в глаза. В руках у неё было два картонных стаканчика.

— Я слышала, вас вчера задержали, — сказала она, подходя ближе. — Это правда? Вы правда гонялись за наркоторговцами?

— Правда, — я кивнул. — Только не гонялся, а стоял у дуба. Но в протоколе записали «задержан по подозрению».

— Это невероятно! — она покачала головой и протянула мне стаканчик. — Вот. Капучино. Без сахара. С корицей. Вы ведь любите кофе без сахара?

Я взял стаканчик, понюхал. Пахло кофе и чем-то сладким. Не мой, конечно, напиток — я привык к горькому, как жизнь. Но пахло приятно.

— Спасибо, — сказал я. — А по какому поводу?

— Без повода, — она улыбнулась. — Просто вы… вы странный, Вениамин Львович. Все говорят, что вы год сидели тихо, а потом вдруг стали другим человеком. Я не верю в такие превращения. Мне кажется, вы всегда были таким, просто прятались.

Я едва не поперхнулся кофе. «Прятался» — это сильно сказано. Скорее, Веня вообще не был мной. Но как объяснить это молодой красивой девице?

— Я не прятался, — осторожно сказал я. — Я… искал себя.

— И как, нашли?

— Почти, — я криво усмехнулся.

— Тогда, может быть, как-нибудь расскажете мне об этом? За чашкой нормального кофе? Не из автомата, а из кофейни. Здесь, через дорогу, есть отличное место — «Бин и Кофе». Я знаю, звучит глупо, но там правда вкусно.

Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Она была красивая, это я заметил ещё в первую встречу. Но тогда она смотрела на меня как на пустое место — как на чудика, который не умеет пользоваться кофемашиной. А теперь — как на героя. И мне это, честно говоря, нравилось. Но…

— Алина, — начал я, — вы же знаете, что у меня сейчас не лучший период. Уголовное дело не завели, правда, но подписка о невыезде в силе, эти твари из парка, тренировки, команда, чемпионат…

— Знаю, — она кивнула. — Поэтому и предлагаю. Вам нужно отвлечься. На час. Всего на час.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но за моей спиной раздалось знакомое цоканье каблуков. Я внутренне сжался. Тамара Петровна.

— Алина! — раздался её голос. — У вас урок через пять минут! А вы тут… кофе распиваете!

Англичанка даже не вздрогнула. Она обернулась и посмотрела на завуча поверх очков.

— Тамара Петровна, я провожу воспитательную беседу с коллегой, — сказала она спокойно. — Вениамин Львович вчера пережил тяжёлую ночь в полиции. Ему нужна поддержка.

— Поддержка? — Тамар Петровна всплеснула руками. — А кто будет поддерживать восьмой «В»? Они там, между прочим, ждут урока английского! Или вы решили, что теперь, когда Вениамин Львович перестал пить и начал разыгрывать героя, можно забыть про учебный процесс?

— Тамара Петровна, — я поднял руку, пытаясь вклиниться в их перепалку, но меня просто не услышали.

— Я не забываю про учебный процесс! — отчеканила Алиса. — Я забочусь о коллеге. Это называется «профессиональная солидарность». Вам бы тоже не помешало.

— Что⁈ — Тамара Петровна побагровела. — Да я этого… этого… — она задохнулась от возмущения, — да я Вениамина Львовича сколько раз прикрывала перед директором! Когда он спал в тренерской! Когда от него пахло перегаром! А теперь, когда он вдруг стал героем, тут же набежали… поклонницы!

Она выплюнула слово «поклонницы» так, словно это было самое грязное ругательство. Алиса усмехнулась и поправила шарф.

— Тамара Петровна, — сказала она ледяным тоном, — если вас беспокоит моё поведение на рабочем месте, напишите докладную. А пока — я иду на урок. Вениамин Львович, — она повернулась ко мне и улыбнулась, — мы ещё договорим. Кофе — в силе.

И она ушла, цокая каблуками не хуже самой завучихи. Мы остались с Тамарой Петровной вдвоём в пустом коридоре. Она смотрела на меня, тяжело дыша, и в её глазах я видел целый коктейль из эмоций: гнев, ревность, обиду и что-то ещё, что я не мог разобрать.

— Вениамин Львович, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Я… я не ожидала от вас такого.

— Какого? — я устало потёр переносицу.

— Вы… вы мне нравились, — выпалила она и тут же покраснела до корней волос. — То есть, как педагог. Как коллега. А теперь я вижу, что вы… что вам… что эта англичанка…

— Тамара Петровна, — я выставил вперёд раскрытую ладонь, — давайте расставим всё по местам. Алина предложила мне кофе. Это просто кофе. Я не давал ей повода. И вам я повода не давал. Я вообще не понимаю, что происходит.

— Не понимаете? — она горько усмехнулась. — Конечно. Мужчины никогда не понимают. Вы ходите, размахиваете своей харизмой, спасаете детей от наркотиков, строите из себя Рэмбо, а потом удивляетесь, что на вас обращают внимание.

— Я не строю из себя Рэмбо, — я вздохнул. — Я просто делаю свою работу.

— Работу? — она покачала головой. — До вас здесь работали два физрука. Один запил, второй уволился через месяц. А вы приходите и за неделю собираете баскетбольную команду, находите спонсора и почти сажаете в полицию закладчиков.

Я молчал. Мне нечего было ей ответить. Да и что тут скажешь? Что я не Веня, а Серёга Крест, который просто хочет искупить то, что натворил в прошлой жизни?

— Ладно, — она вдруг взяла себя в руки и одёрнула свой мышиный пиджак. — Идите, Вениамин Львович. У вас уроки. И… я не буду пока писать докладную на Алину. Ради вас.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Тамара Петровна, вы… вы супер.

Она фыркнула и ушла, всё так же цокая каблуками. Я остался стоять в коридоре с двумя остывшими стаканчиками кофе — один от Алины, второй я так и не допил. В голове гудело. Две женщины за одно утро. И обе с претензиями. Да уж, в девяностые с таким я сталкивался реже. Тогда всё было проще: либо ты нравишься, либо нет, и никаких кофе с корицей.

Я поплёлся в тренерскую, закрыл дверь и сел на стул. Вытянул больное колено и задумался. Алина — красивая, молодая, дерзкая. Тамара Петровна — проверенная, преданная, пусть и церберша. Обе… Стоп. О чём я вообще думаю? Мне скоро на разведку в автопарк, у меня послезавтра игра, а я сижу и размышляю о бабах, как подросток.

Я рывком поднялся, размял плечи и вышел в зал. Пора было проводить тренировку.

После четвертого урока я зашёл в учительскую. Тамара Петровна сидела за столом, перебирая какие-то ведомости. Увидев меня, она подняла бровь.

— Вениамин Львович? У Вас же вроде бы уроки?

— Да, так и есть, — я придал лицу самое страдальческое выражение, на какое было способно тело Вени. — Тамара Петровна, мне нужно отпроситься с оставшихся уроков. Голова раскалывается. И сердце… ноет.

— Сердце? — она тут же стала серьёзной. — Вы к врачу обращались?

— Обращался, — соврал я. — Сказали — переутомление, стресс, давление скачет. Прописали покой и сон.

— Ой, Вениамин Львович, — она покачала головой, и в её голосе вдруг прорезалась материнская забота. — Вы себя совсем не бережёте. Столько всего за эту неделю… Конечно, идите. Я сама проведу у вас седьмой «Б», поставлю им кросс или что там у них по плану.

— Спасибо, — я прижал руку к груди, изображая сердечную муку. — Вы очень добры.

Она зарделась и махнула рукой.

— Идите уже. И это… Вениамин Львович… Если что, обращайтесь ко мне. Я всегда помогу.

— Непременно, — пообещал я и выскользнул в коридор.

Там я перевёл дух. Вот так. Соврал — и не покраснел. В прежней жизни я врал ментам, кредиторам и конкурентам. Теперь — завучу. Прогресс, мать его.

Я вышел из школы и остановился на крыльце. Складская, шестнадцать. Это на другом конце города, километров восемь, пешком не дойдёшь. Автобус? Я не знал маршрутов. Остался только вариант с такси.

Я достал телефон и уставился на экран. Да, я готовился накануне вечером. Как там Марфа говорила? «Такси Go»? Нашёл нужную иконку — оранжевый квадратик с чёрными буквами. Ткнул. Приложение открылось, показало какую-то карту, какие-то точки и надпись: «Откуда едем?»

— Так, — пробормотал я, тыкая в экран. — Отсюда. Куда — Складская, шестнадцать.

Экран послушно показал маршрут и предложил выбрать тариф: «Эконом — 280 ₽», «Комфорт — 450 ₽», «Бизнес — 1200 ₽». Я ткнул в «Эконом» — или мне показалось, что в «Эконом»? Экран мигнул и выдал: «Ищем машину… Найдена! Toyota Camry, белая. Время подачи — 3 минуты. Стоимость — 345 ₽».

— Триста сорок пять? — я нахмурился. — Эконом, ёпрст… Ладно.

Стоял у крыльца и ждал. Через три минуты к школе подкатила белая «Камри» с шашечками. Я сел на заднее сиденье и кивнул водителю — молодому парню с наушником в ухе и модной стрижкой.

— Здорово. Складская, шестнадцать.

— Принято, — кивнул он и тронулся. — А вы, я смотрю, с низким рейтингом пассажира. Первый раз заказываете?

— Первый, — буркнул я.

— А, тогда понятно. Вы оплату картой привязали?

— Привязал, — я вспомнил, как полчаса мучился, вбивая номер карты Вениамина, срок действия и этот чёртов CVV-код, который, оказывается, «три цифры на обороте». Три цифры! А искал я их минут десять.

— Ну и отлично, — сказал водитель. — А то некоторые до сих пор наличкой пытаются платить. Как в каменном веке.

Я промолчал. В каменном веке. Ну-ну.

Машина вырулила на главную дорогу и поехала через город. Я смотрел в окно на проплывающие мимо пятиэтажки, супермаркеты, аптеки и светофоры с пищалками для слепых. Через пятнадцать минут мы подъехали к старому промышленному району: ржавые ангары, бетонные заборы, граффити на стенах, гора покрышек у покосившегося шлагбаума.

— Складская, шестнадцать, — объявил водитель, останавливаясь. — Заброшенный автопарк, что ли? Странное место для пассажира.

— Нормальное, — я вышел из машины, нажал в приложении «Оплатить» и, к моему удивлению, всё прошло успешно. — Спасибо, друган.

Водитель кивнул и укатил, а я остался стоять на пустынной улице, глядя на высокие ржавые ворота с полустёртой надписью «Автопарк №4». Тишина. Только ветер гудит в пустых проёмах окон да где-то вдалеке лает собака.

Я поправил воротник куртки и двинулся вдоль забора. В одном месте ржавые листы были отогнуты, открывая лаз внутрь. Я пригнулся и пролез.

Территория автопарка была огромной и запущенной. Остовы ржавых грузовиков, разбитые боксы, кучи металлолома, высокая трава, пробивающаяся сквозь трещины в асфальте. Я шёл тихо, прижимаясь к стенам боксов, и прислушивался. В глубине, за старым автобусом без колёс, мелькнул свет фонаря. Я услышал голоса.

— … три коробки. И ту, с синей лентой, тоже. Шрам сказал — вечером фасовать будем.

— А физрука этого, говорят, отпустили.

— Отпустили, ну и чёрт с ним. Шрам сказал — не дёргаться. Переезжаем на резервную точку.

Я замер за ржавым остовом автобуса и затаил дыхание. Значит, они знают, что меня отпустили. И готовятся к переезду. Если я не потороплюсь, они уйдут до того, как полиция успеет нагрянуть.

Я сделал шаг вперёд, чтобы лучше разглядеть говоривших, но больное колено предательски хрустнуло. Голоса затихли.

— Слышал? — раздался один.

— Да. Крыса, что ли?

— Посмотри.

Я начал отступать, стараясь не шуметь, но колено снова прострелило болью, и я чуть не упал. И в этот момент сзади обрушился удар.

Тяжёлый, короткий, в затылок. Перед глазами вспыхнули искры, мир накренился, и я провалился в темноту. Последнее, что я услышал, — неразборчивый голос:

— А это ещё кто за нами следил?

И звук падающего на землю тела. Моего тела.