Дома после КПЗ я впервые за долгое время нормально разделся. Черт, уже скоро утро! Скинул ветровку Вениамина, ботинки, джинсы, майку. В ванной щёлкнул выключателем, и под тусклой лампочкой в зеркале отразился всё тот же помятый мужик. Только теперь на скуле багровый синяк от удара об асфальт в парке, на запястьях — красные полосы от наручников, а под глазами — круги, как у енота из старых советских мультиков.

— Ну и рожа, — сказал я в зеркало. — Прям красавец. Первый парень на деревне. Девки, небось, штабелями укладываются.

Из крана пошла холодная вода. Я сунул голову под струю и зашипел от холода, но не отстранился. Холод — это хорошо. Прочищает мозги. В девяностые мы после каждой драки так делали: голову под холодную водицу, потом водочный компресс на синяки, и снова в бой. Только теперь водка была под запретом. Вернее, была, но только для компрессов. Я покосился на бутылку, сиротливо стоявшую на краю ванной.

Я вытерся старым вафельным полотенцем, которое, кажется, ещё помнило 90е, перемотал эластичным бинтом колено, щедро смазав его гелем из аптеки, и проковылял на кухню. Открыл холодильник. Гречка, яйца, сайра. Уныло, но сытно. Я уже хотел было закрывать дверцу, как заметил в углу, за кастрюлей, ещё одну бутылку с этикеткой «Кефир». Я вытащил его, открутил пробку, понюхал. Кефир. Настоящий. Я даже замер. Веня, выходит, не только водку хлестал? Может, иногда и о здоровье думал?

— Ну, спасибо, Веня, — пробормотал я вслух. — За кефир отдельное спасибо, а за всё остальное — разговор особый.

Я налил полный стакан, выпил залпом, съел три ложки гречки и яичницу из двух яиц. Тело требовало ещё, но я решил не обжираться. Впереди тренировка, а бегать с полным желудком — та ещё мука.

Утро было свежим, солнечным. Октябрь ещё не вступил в права, но уже чувствовался — листья на деревьях начали желтеть, и по утрам на траве лежала холодная роса. Я вышел из подъезда и, прихрамывая, двинулся к школе. В парке по привычке огляделся — нет ли хвоста, нет ли Шрамовых шестёрок? Тихо. Только дворник метёт дорожку. Мирная картина. Я размялся, подтянулся несколько раз — прогресс! Веня, мужика из тебя сделаем!

В школе у входа, как обычно, дежурил Михалыч. Он сидел в своей каморке, пил чай из огромной кружки и смотрел в мониторы. Увидев меня, он аж поперхнулся.

— Веня! Живой! — он выскочил в коридор, забыв про чай. — Я всю ночь не спал! Мне Сергей Алексеич рассказал, что тебя менты замели! Я думал, всё, пропал Венёк!

— Тихо, Михалыч, — я поднял руку. — Не ори на всю школу. Живой, как видишь. И давай без паники. Скажи лучше, ничего странного ночью не было? Никто не шарился у школы?

— Не-а, — охранник покачал головой. — Тихо было, как в морге. Только кошка пробежала. Я её шуганул. А так — ничего.

— Молодец, — я хлопнул его по плечу. — Службу знаешь.

— Венёк, — Михалыч понизил голос, — этот, Шрам который… он серьёзный мужик? Мне Алексеич рассказал ночью, когда я спросил — по пьяни тебя что ли приняли… Мне, может, ружьё из дома принести? У меня ижевское, одноствольное, с отцовских времён…

— Не надо ружья, — отрезал я. — Ты охранник, а не спецназ. Сиди, смотри в экраны. Если что — звони мне. Я сам разберусь.

Михалыч вздохнул, кивнул и вернулся в свою каморку. А я направился в тренерскую — переодеться и подготовиться к урокам.

В каморке было так же душно и пыльно, как вчера. Я открыл ящик с конвертом, проверил — на месте. Пятьдесят тысяч. Я ещё раз пересчитал купюры, просто чтобы убедиться, что мне это не приснилось. Бумажки настоящие, хрустящие, с водяными знаками.

Переоделся в привычный болотный костюм с вытянутыми коленками, который уже стал почти родным. Потом сел на стул, вытянул больную ногу и задумался. План тренировки. Что я дам пацанам? Палыч гонял нас в хвост и в гриву: два часа беговых, потом дриблинг, потом броски, потом спарринг. Но мои пацаны — не молодёжка олимпийского резерва. Они только-только начали соображать, что баскетбольный мяч — это не дыня с огорода. Значит, начинаем с азов. Ведение, пас, два шага, бросок. И главное — настоящая спортивная злость, страсть к победе. Чтобы они поняли, что такое борьба за мяч.

Звонок. Я встал, размял плечи и вышел в зал.

* * *

После пятого урока в спортзале уже толпилась моя «команда». Савельев, красный и запыхавшийся, видимо, только что прибежал. Кузнецов с бутылкой воды, на этот раз обычной, без газа. Тоха, Витя-шустрый, Лёва-медлительный, ещё несколько пацанов, которых привёл Савельев, имена я пока не запомнил. И Сёма. Он стоял в стороне, у шведской стенки, и нервно крутил в руках мяч.

— Комаа-аа-а-анда! — рявкнул я, выходя в центр зала. — Строиться! Живо!

Забегали, засуетились. Через полминуты вдоль стены выстроилась неровная шеренга из десяти пар ног и десяти пар глаз, в которых плескалась смесь страха, азарта и любопытства.

Я прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину. Остановился возле Сёмы.

— Борзов.

— Я! — он вздрогнул и вытянулся, как солдатик.

— Спасибо тебе, пацан, — сказал я негромко, так, чтобы слышал только он. — За отца.

Он поднял глаза, и я увидел, как в них промелькнуло удивление. Потом он тихо сказал:

— Отец сказал, что вы… что вы крутой мужик. Что вы взялись за подлецов, но это очень опасно. Он сказал, чтобы я вам передал: лучше вам не соваться и не связываться с этими людьми. Что они могут… ну, навредить.

— Отец твой — правильный мужик, — ответил я. — Но я и не таких подлецов видел. И ничего, жив пока. Так что не забивай голову. Твоё дело — тренироваться и попадать в кольцо. Ясно?

— Ясно, — выдохнул он.

— Громче!

— Ясно, Вениамин Львович!

— Вот так, — я хлопнул его по плечу и развернулся к строю. — Значит, так, пацаны. У нас скоро первая игра. В пятницу, здесь, в нашей школе. И мы должны выиграть. Не просто «поучаствовать», не «показать себя», а именно выиграть. Потому что я не тренер, если вы проиграете, я этого не переживу. У меня сердце больное, вам Михалыч не говорил?

Строй захихикал.

— Не смеяться! — рявкнул я. — Я серьёзно. У меня действительно сердце больное. Так что если не хотите довести еще молодого физрука до инфаркта — работайте.

Я взял мяч, подбросил его в руке, поймал, покрутил на пальце. Пацаны заворожённо следили.

— Сёма! Выходи.

Он вышел, немного неуверенно, но уже без прежней паники.

— Твой козырь — бросок. Ты снайпер. Снайпер в баскетболе — это человек, который вертится на трехочковой дуге и наказывает противника за каждую ошибку. Смотри.

Я встал рядом с ним, взял мяч и начал показывать.

— Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Локоть — под девяносто градусов. Кисть — мягкая. Бросок идёт от ног, через корпус, в кисть. Не от плеча, не от головы — от ног. Понял?

— Понял.

— Покажи.

Сёма прицелился, выдохнул и бросил. Мяч, описав свою фирменную высокую дугу, с мягким шелестом провалился в сетку.

— Красава! — крикнул Савельев.

— Молодец, — кивнул я. — Ещё.

Десять бросков. Восемь в сетке. Два мимо, но тоже близко.

— Вот это я понимаю, — я обвёл строй взглядом. — Видите? Это не везение. Это врожденная техника, он чувствует мяч, его вес и форму иии… Конечно это талант. Теперь смотрите, как эту технику использовать в игре. Савельев!

— Я! — он выскочил вперёд.

— Ты — наш центровой. Ты здоровый, крепкий, под кольцом тебя не сдвинут. Твоя задача — подбирать мячи на щите, ставить заслоны и отдавать пасы. Сёме — на дугу. Кузе — под проход. Расталкивай там всех. Покажи, что ты босс!!! Понял?

— Понял! — Савельев выпятил грудь. — А можно я тоже иногда забивать буду?

— Иногда — можно, — усмехнулся я. — Если заслужено. Но главное — команда. Пасы, заслоны, подборы. Это не игра эгоистов, где каждый сам на себя одеяло тянет. Это командная работа. Как в девяностые… — я осёкся. — В общем, как в настоящем спорте.

Я раздал им мячи, разбил на пары и начал гонять. Ведение правой, ведение левой, переводы, обманные движения. Савельев пыхтел как паровоз, но старался, было видно, что парень давно занимался баскетболом, техника у него была на хорошем уровне. Кузнецов, тот самый, что неделю назад цедил из банки, теперь бегал с таким рвением, что даже меня удивил. Тоха, мелкий и шустрый, обводил воображаемых противников, как заправский разыгрывающий. А Сёма стоял на своей точке и бросал, бросал, бросал. Я подходил, поправлял ему локоть, показывал, как работать ногами, и он впитывал всё как губка.

Через час тренировки я объявил спарринг. Пять на пять. Савельев, Сёма, Кузя, Тоха и Витя против второй пятёрки. Пацаны носились по залу, орали, сталкивались, но мяч гоняли с настоящим спортивным азартом.

— Пас! Пас давай, не жми! — орал я, расхаживая вдоль боковой линии. — Сёма, открывайся! Савельев, заслон ставь, как мужик, а не как швабра!

В какой-то момент Савельев, не рассчитав силы, врезался в Тоху, и они оба рухнули на пол, запутавшись в ногах. Я хотел было рявкнуть, но увидел, как они, лёжа на полу, ржут в голос, и махнул рукой.

— Ладно, пацаны, — я хлопнул в ладоши. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Форму привезут в четверг, так что в пятницу выйдем на игру как люди, а не как оборванцы.

— А какая форма будет? — спросил Витя.

— Нормальная форма, — ответил я. — С логотипом спонсора. «Борзов-Фарм». С номерами. И с надписью «Школа №3» на спине. Как у профи.

Пацаны загалдели. Сёма зарделся, но старался делать вид, что это не его отца логотип, а так, случайное совпадение.

— Всё, свободны, — я махнул рукой. — Сёма, задержись на минуту.

Когда зал опустел, я подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ты отцу-то спасибо передай. За форму. И за меня. Скажи, что я его предупреждение услышал. Но и он пусть услышит моё: я этих подлецов на чистую воду выведу. Не потому, что герой. А потому, что должен. Иначе нельзя.

Сёма кивнул, и в его глазах я снова увидел огонёк, который зажёгся вчера утром.

Я вышел из спортзала и направился в столовую. Жрать хотелось неимоверно — после тренировки в желудке урчало так, что, казалось, меня слышно в соседнем крыле. В столовой сегодня давали что-то новое: «Нут с индейкой» и «Морс ягодный». Я взял поднос, получил порцию каких-то желтоватых горошин с кусочками мяса и стакан фиолетовой жидкости, и сел за свободный стол.

Только я поднёс ложку ко рту, как напротив меня материализовалась Тамара Петровна. Вид у неё был… странный. Она не цокала каблуками, не сверлила меня глазами, не поджимала губы в нитку. Она… улыбалась. И это было страшнее всего.

— Вениамин Львович, — пропела она, ставя на стол стакан с кефиром. — Можно к вам?

— Садитесь, Тамара Петровна, — я настороженно кивнул. — Что-то случилось? Опять жалоба от родителей?

— О, нет-нет, — она повела плечом и поправила причёску. — Никаких жалоб. Наоборот. Я хотела вас поблагодарить. Дети говорят, что вы так интересно ведёте тренировки. Так… необычно. И этот мальчик, Борзов, он так изменился за последние дни. Я просто поражена.

Я отхлебнул морса и чуть не поперхнулся. Кислятина жуткая. Но Тамара Петровна смотрела на меня с таким выражением, что я забыл про морс.

— Спасибо, — осторожно сказал я. — Я стараюсь.

— И видно, — она подалась вперёд и понизила голос. — Вениамин Львович, я давно хотела спросить… Вы ведь не женаты?

Я аж ложку выронил. Она звякнула о поднос так, что несколько человек обернулись.

— Не женат, — медленно ответил я, чувствуя, как уши начинают пылать.

— И девушки у вас нет? — она наклонила голову набок и похлопала ресницами.

— Девушки… — я закашлялся. — Тамара Петровна, вы это к чему?

— Ой, Вениамин Львович, ну вы такой… такой мужчина, — она снова повела плечом, и я заметил, что её обычный серый костюм сегодня какой-то более яркий, а губная помада — розовая, а не буро-мышиная. — Сильный, решительный, с характером. Я давно не встречала таких… педагогов. И я подумала, может, мы могли бы… после уроков… поужинать? Я знаю отличное место, «Кавказская кухня», там подают такое харчо, такие хинкали…

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Церберша, которая неделю назад требовала меня уволить, которая списывала меня со счетов, которая считала меня «алкашней» и «позором школы», сейчас строила мне глазки! Я сидел как парализованный, пытаясь сообразить, что ответить. Тамар Петровна, конечно, женщина видная, статная, и сегодня я дам ей сорок лет, не пятьдесят плюс… Но я… Да о чём я вообще думаю, у меня Крот и Шрам на хвосте, а тут она с хинкалями!

— Тамара Петровна, — я аккуратно положил ложку на поднос, — я, конечно, польщён. Но у меня сейчас… такой период… На меня заведено уголовное дело. Меня вчера арестовали и отпустили под подписку о невыезде. Я не уверен, что я подхожу для… ужинов.

Она замерла. Улыбка сползла с её лица, но не до конца. В глазах промелькнуло что-то новое — интерес? Азарт? Что-то вроде: «Ого, а он ещё и опасный?»

— Уголовное дело? — она прищурилась и потом загадочно протянула шепотом. — Выыыы… украли чье-то сердце?

— Что⁈ — я поперхнулся морсом во второй раз и схватил салфетку, чтобы не вымараться в потекшей по подбородку жиже. — Нет! Наркота! То есть, не моя, мне подбросили! Я закладчиков ловлю! Я свидетель!

— О-о-о… — протянула она, и её глаза загорелись. — Так вы ещё и борец с преступностью? Как Рэмбо? Вениамин Львович, я и не знала…

— Я не Рэмбо! — я вскочил, хватая поднос. — Я физрук! Всё, Тамара Петровна, мне пора! Спасибо за приглашение, но я пас!

Я почти бегом покинул столовую, оставив завуча сидеть с открытым ртом. В коридоре перевёл дух и вытер пот со лба.

— Вот это подкат, — пробормотал я. — Пострашнее Шрама будет. Прям Додик в юбке.

Мимо проходил Савельев и, услышав моё бормотание, удивлённо поднял бровь.

— Вениамин Львович, с вами всё нормально?

— Нормально, Савельев. Всё нормально. Просто у меня сегодня день такой…

Он усмехнулся и убежал, а я направился к кабинету директора. Пора было решать вопрос с Кротом.

Косарев сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Вид у него был измученный — видимо, тоже не спал всю ночь. Увидев меня, он отложил ручку и жестом пригласил садиться.

— Вениамин Львович. Как вы? Как колено?

— Колено живое, я живой, — я сел на стул, вытянул ногу. — Еще раз спасибо, что ночью не полез. Правильно сделал. А теперь нужна информация.

— Какая?

— Адрес Крота. Дениса Кротова. Где он живёт.

Косарев помрачнел.

— Зачем вам? Опять самодеятельность? Вениамин Львович, я всю ночь думал. Мы погорячились. Эта история — она слишком опасна. Я раньше просто ходил с патрулями по парку, ну, замечания делал, отпугивал. А теперь вижу, как это далеко зашло. Вас арестовали. Подставили. Что дальше? Они могут и убить!

— Сергей Алексеич, — я подался вперёд и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты сам говорил: давить их надо… Твои слова?

— Мои.

— А теперь ты хочешь отступить? Ты директор этой школы. Или ты думаешь, они остановятся? Шрам узнает, что меня выпустили, и пошлёт своих шестёрок снова. В парк, в школу, куда угодно. И будут класть закладки в кустах у твоего забора. И пацаны твои будут травиться этой дрянью… Ты этого хочешь?

— Нет, — он стукнул кулаком по столу. — Не хочу. Но и вас терять не хочу. Вы же мне как… как отец почти что стали за эти дни. Хотя это странное ощущение… Извините, Вениамин Львович…

Я замолчал. Отцовские чувства — это по-серьёзному. Я и сам знал, что такое терять отца. Вернее, так и не найти.

— Не потеряешь, Серёга, — тихо сказал я. — Я аккуратно. Просто поговорю с ним. С глазу на глаз. Без наручников и без ментов. Узнаю, где Шрам, и всё. А там уже будем решать вместе. Даю слово.

Косарев долго смотрел на меня. Потом вздохнул, встал и подошёл к старому металлическому шкафу в углу кабинета.

— Здесь архивы. Журналы прошлых лет. Кротов учился у нас до девятого класса.

Он начал перебирать стопки пыльных папок, чихая и ругаясь шёпотом. Я ждал, разглядывая кабинет. На стенах — грамоты, дипломы, фотография. Портрет президента, флаг, герб. Всё как положено.

— Нашёл! — Косарев вытащил тощую папку с надписью «Личные дела учащихся 9-х классов, архив». — Кротов Денис Павлович. Улица Заводская, дом восемь, квартира двенадцать. Это старые заводские бараки, вряд ли они куда-то переехали.

— Заводская, восемь, квартира двенадцать, — повторил я, запоминая. — Спасибо, Серёга. Ты настоящий…

— Вениамин Львович… — Косарев взял меня за локоть. — Обещайте, что будете осторожны. И что не пойдёте на Шрама в одиночку. Если что — звоните мне. Или Борзову. У него есть связи в полиции.

— Обещаю, — соврал я.

Через час я уже стоял у старой кирпичной двухэтажки на окраине Нижнеобнинска. Заводская, восемь. Обычный барак ещё советской постройки, с облупившейся штукатуркой, покосившимися деревянными дверями подъездов и запахом сырости и жареной картошки. На лавочке у входа сидели две старухи, точно такие же, как у моего дома. Город маленький, типажи везде одни.

— Добрый день, — кивнул я им.

— День добрый, — ответила одна, с лицом, похожим на печёное яблоко. — А вы кто будете? Что-то я вас не припомню.

— Я из училища, — сказал я, поднимаясь на крыльцо. — Кротовы здесь живут?

— Здесь, здесь, — закивала старуха. — Квартира двенадцать. Дениска-то опять что-то натворил?

— Да нет, — я покачал головой. — Просто поговорить.

Я поднялся на второй этаж, нашарил нужную дверь и постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, и через несколько секунд дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти — пятидесяти пяти, но выглядела старше — жизнь потрепала. Седая прядь, глубокие морщины у глаз, но глаза — удивительно светлые, добрые, с какой-то грустной искринкой. Одета в домашнее платье, на плечах — вязаный платок.

— Здравствуйте, — я постарался придать своему новому голосу максимум вежливости. — Меня зовут Вениамин Львович. Я из учебного заведения Дениса. Можно войти?

— Из ПТУ? — она всплеснула руками. — Ой, проходите, конечно! Я как раз чайник поставила. Вы надолго? Дениса нет дома, он скоро должен вернуться. Присаживайтесь на кухню, не побрезгуйте.

Квартира была маленькой, но уютной. Старая мебель, застиранные занавески, но везде чистота и порядок. На стенах — фотографии в рамках, на подоконнике — герань в горшочках, на комоде — старый телевизор, даже не плоский, как у Вени дома, а с большим задом, как 90е. Я прошёл на кухню и сел за стол, покрытый клеёнчатой скатертью в цветочек.

— Меня зовут Надежда Васильевна, — сказала она, наливая мне чай в старую, но тщательно вымытую чашку с ромашками. — Я мать Дениса. Вы не смотрите, что у нас так скромно. Пенсия по инвалидности — копейки. Но я стараюсь.

— У вас очень уютно, Надежда Васильевна, — сказал я совершенно искренне. — У меня вот дома полный бедлам, а у вас — чистота, порядок. Сразу видно женскую руку.

Она зарделась и поправила платок.

— Спасибо на добром слове. А вы, значит, куратор Дениса? Или учитель?

— Куратор, — соврал я, отхлёбывая чай. Чай был хороший, с мятой и чем-то ещё душистым. — Расскажите мне о нём. Какой он дома?

— Денис? — она присела напротив и вздохнула. — Хороший мальчик. Добрый. Только тихий очень, замкнутый. Учился хорошо, но потом… после девятого класса как-то сник. Говорит, не хочет дальше учиться, пойду в ПТУ и на работу устроюсь. Но где он работает — не рассказывает. Я уж и не спрашиваю. Лишь бы не пил, не курил. Время такое, знаете… Вроде и не то, что раньше. Но и…

— А раньше какое было? — осторожно спросил я.

— Ой, да что вспоминать! — она махнула рукой. — Муж у меня погиб в девяностые. Денис тогда ещё маленький был, не помнит совсем. Муж был сильный, справедливый. За правду боролся. Ну и… не пережил. Сами знаете, что было. Я его до сих пор вспоминаю.

Женщина замолчала, глядя куда-то в угол. Я молчал вместе с ней.

— А вы, Надежда Васильевна, кем работали то? — спросил я, чтобы перевести тему.

— Всю жизнь в детском саду, — она улыбнулась. — Сейчас уже не могу работать, с сердцем плохо. Но иногда помогаю соседям — то с детьми посижу, то обед приготовлю. Так и живём.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Злость на Крота. Вот у него какая мать. Золотая женщина. Всю жизнь работала, растила его одна, а он, гадёныш, наркотой торгует. И я ещё хотел прийти и рассказать ей всё? Да у неё сердце остановится прямо здесь, на этой кухне.

Внезапно в коридоре звякнул замок, и через секунду в прихожую вошёл Крот.

— Мам, я дома! — крикнул он и забрел на кухню.

Увидев меня, парень замер. Лицо его побелело, как мел. Глаза расширились. Нижняя челюсть слегка отвисла. Если бы сейчас дунул ветер, он бы, наверное, опрокинулся, как карточный домик.

— Здравствуй, Денис, — сказал я ласково, отпивая чай. — Проходи, присаживайся. А мы тут с твоей мамой как раз твою успеваемость обсуждаем. Она переживает, что тебя отчислят.

— Успеваемость? — прохрипел Крот, всё ещё стоя в дверях. — Успеваемость…

— Ну да, — я улыбнулся, и от этой улыбки ему, видимо, захотелось провалиться сквозь пол. — Я как твой куратор рассказываю Надежде Васильевне, что ты в последнее время часто пропускаешь, не учишься, с друзьями связался нехорошими. А она не знала, оказывается.

— Не знала, — подтвердила Надежда Васильевна, качая головой. — Денис, ты почему мне не рассказывал, что у тебя проблемы в ПТУ?

— Я… — он сглотнул, глядя то на меня, то на мать. — Я…

— Садись, чего стоишь, — я похлопал по соседнему стулу. — Чай пей. Мать старалась, заваривала.

Крот, как загипнотизированный, сел на стул и уставился в скатерть. Надежда Васильевна налила ему чаю, пододвинула вазочку с вареньем.

— Значит так, Денис, — я откинулся на спинку стула и сцепил руки на животе. — Мать твоя переживает. Говорит, ты ей не рассказываешь, где работаешь. Может, расскажешь? Мне, как куратору, мне интересно.

— Я… подрабатываю, — пробормотал он.

— Где? — я прищурился.

— В доставке, — выдавил он. — Продукты развожу.

— В доставке, значит, — я усмехнулся. — А мне говорили, ты по паркам шастаешь. Закладки делаешь.

Надежда Васильевна удивлённо подняла бровь:

— Какие закладки?

— Учебные, — быстро ответил я, не сводя глаз с Крота. — В парке, говорят, прячет шпаргалки для однокурсников. Денис, это правда?

Крот побледнел ещё больше. Казалось, ещё немного, и он упадёт в обморок.

— Правда, — прошептал он. — Было дело.

— То-то же, — я покачал головой. — А ещё мне говорили, что ты про меня друзьям всякое рассказываешь. Что я, мол, нехороший человек, придираюсь. А ведь мы с тобой по-человечески. Я тебе помочь хотел. А ты вон как.

— Я… я больше не буду, — он поднял глаза, и я увидел в них слёзы. Настоящие. — Я исправлюсь.

— Конечно, исправишься, — я кивнул. — Я в тебя верю. Мать в тебя верит. Ты же хороший пацан. Неглупый. Вот только друзья у тебя дурные.

Надежда Васильевна, слушавшая нас, вдруг всплеснула руками:

— Ой, я же хотела альбом показать! Детские фотографии Дениса! Вениамин Львович, вы не торопитесь? Я сейчас принесу, там такие смешные, вы посмеётесь.

— Не тороплюсь, — ответил я. — Несите, Надежда Васильевна.

Она вышла из кухни, и её шаги затихли где-то в соседней комнате. Как только дверь закрылась, я рванулся вперёд, схватил Крота за шиворот и притянул к себе так, что наши лбы почти соприкоснулись.

— Ты, гнида, — зашипел я ему в лицо. — Ты кого подставил? Ты понимаешь, что я из-за тебя ночь в обезьяннике провёл? Что меня чуть не посадили? Ты, чмо, даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю. Я таких, как ты, в девяностые ломал и выкидывал. Да если бы не твоя мать, я бы тебе сейчас руку сломал и не поморщился.

Крот задрожал.

— Я… я не хотел… Это Шрам… он сказал, что вас не выпустят. Он думал, вы никто, что с вами разбираться не будут. Он и не знает, что вас отпустили.

— А теперь что? — я ещё сильнее сжал его воротник. — Теперь он узнает и пришлёт кого-нибудь ещё? Или твою мать возьмут в заложницы? Ты об этом подумал?

— Я… я не знаю…

— Вот именно, что не знаешь. Ты вообще ни о ком не думаешь. Только о себе. Твоя мать — золотой человек, всю жизнь в детсаде пахала, одна тебя растила, а ты ей так отплатил. Она не знает, кто ты? Чем ты занимаешься?

— Не знает, — прошептал он. — Она думает, я грузчиком работаю. Если узнает… у неё сердце остановится. Её и так недавно на скорой увозили.

Я хотел сказать что-то ещё, но в коридоре снова раздались шаги. Я отпустил Крота, отряхнул его воротник и поправил чашку на столе. Когда Надежда Васильевна вернулась с альбомом в руках, я уже сидел с невозмутимым лицом, а Крот вытирал глаза рукавом.

— Вот, смотрите, — она раскрыла альбом на столе. — Это Денис в пять лет. А это в школе, первый класс. А это мы с мужем, ещё до того, как… — она осеклась.

Я смотрел на старые фотографии и чувствовал, как гнев на Крота сменяется чем-то другим. Печалью? Сочувствием? Он рос без отца. В бедности. С больной матерью. Да, он выбрал кривую дорожку. Но кто я такой, чтобы его судить? Но все-таки… Ну и гнида же он!..

Внезапно я встал.

— Надежда Васильевна, спасибо за чай и за альбом. Мне пора.

— Уже? — она расстроилась. — А я ещё хотела про садик рассказать, у меня там такие истории были…

— В другой раз, — я улыбнулся и направился в прихожую.

Уже на лестнице, на первом этаже, меня догнал Крот. Он схватил меня за рукав куртки, и я обернулся, готовый снова взять его за шкирку.

— Стойте, — выдохнул он. — Вы должны знать.

— Что знать? — я скрестил руки на груди.

— Её два года назад увезли в очередной раз на скорой. Ей была нужна операция. Обычная операция, она бы продлила жизнь на полгода. Но с реабилитацией она бы ещё жила пять-семь лет. А для этого нужны были лекарства, специальные, импортные. Они дорогие. Я занял деньги у кого только мог. А потом пришлось отдавать. И тогда меня Шрам нашёл. Сказал: будешь работать на меня — долги надо закрывать, а иначе…

Я смотрел на него и тяжело дышал.

— А работу другую не пробовал найти?

Крот шмыгнул носом.

Я молчал. У меня в горле стоял ком.

— Матушка у тебя замечательная, — сказал я наконец. — Да, ты её спас. А скольких покалечил? Сколько таких, как тот Кеша из моей школы, умерли? Скольким ты испортил жизнь?

Крот молчал, опустив голову.

— Ты хоть сам не употребляешь?

— Нет-нет, что вы! — он замотал головой так яростно, что капюшон слетел на плечи. — Никогда! У меня выбора не было…

— Выбор есть всегда, Денис. Запомни. — тихо сказал я. — Ладно. Где гараж Шрама?

Он поднял глаза. В них был страх. И надежда.

— На Окраине. Улица Складская, шестнадцать. Там заброшенный автопарк. Он там принимает товар. Завтра будут принимать партию. Я… я вам скажу, но только…

— Что только?

— Если они поймут, что это я вас навёл. Они тогда убьют. Меня. И маму. Вы понимаете? Вы должны их взять, сдать в полицию! Иначе…

— Замолчи, — я поднял руку. — Я тебя не выдам. Но если ты мне ещё раз соврёшь или попытаешься подставить, я тебя больше не пожалею. Понял?

— Понял, — выдохнул он.

— А теперь слушай сюда. Завязываешь с наркотой. Сегодня же. Если будут проблемы с трудоустройством — обращайся ко мне. Вместе подумаем. Хотя бы дворником для начала можно пойти. В тех же школах сейчас нормально платят, я уточнял. Но самое главное — честно. Я вот понял, что много не надо было в моей жизни совершать. Но уже поздно. А у тебя всё впереди.

Крот ошарашенно смотрел на меня.

— Что совершать?

— Не бери в голову, — я махнул рукой. — Всё, бывай.

Я развернулся и пошёл к выходу, но уже у двери остановился.

— Черт, мне же на допрос надо!

Я вышел из подъезда и быстро зашагал по улице. Луше не опаздывать

.