А проснулась я той самой прекрасной, послушной, хорошей девочкой, которой стало плохо от одной мысли, что накуролесила прошедшей ночью.

Серый предрассветный свет пробивался сквозь жалюзи и скользил прямыми острыми линиями по ламинату студии. Воздух всё ещё звенел от недавней близости, смешанной с запахом пота, кожи и чего-то безвозвратно треснувшего.

Я лежала рядом со спящим, совершенно незнакомым парнем… Мужчиной, блин — здоровый какой! Как его там? Матвей.

О, что будет, если Егор узнает!

Тяжёлая мужская рука лежала на моей талии.

Я пыталась не забыть, что Егор мне изменил, но видела только одно — изменщица здесь я.

Осторожно, как воровка, я высвободилась из его объятий. Сильная рука медленно соскользнула на простыню. Я встала. Тело ныло, напоминая о том, что было. На полу валялась смятая чужая белая рубашка. Молча подобрала её, потому что не сразу вспомнила, где моя одежда. А платье ещё влажное, пахнущее вчерашним дымом и отчаянием валялось у порога ванной комнаты. Уж лучше мужская рубашка. Надела её на голое тело.

Ткань приятная, прикрывала всё, что надо. Кроме папиной карточки в чехле телефона лежала ещё моя, с которой отец деньги снять не сможет.

В прихожей стояли мои туфли.

И на такси сейчас бежать отсюда. От своего позора!

Матвей пошевелился, пробормотал что-то невнятное, но не проснулся. Я даже не взглянула на него. Мои движения были безжизненными, механическими. Я надела туфли. Каблук глухо стукнул по полу. Тут же открыла дверь квартиры и вышла в холодный, бездушный коридор. Дверь тихо закрылась за мной.

Ни слова благодарности, ни прощания, ни даже взгляда. Только пустота, которую я уносила с собой.

Спуск по лестнице казался бесконечным. В голове гулко билась одна мысль: «Папа меня убьёт». Вечеринка, полиция, отец... Я даже представила его лицо, багровое от ярости, когда он закрывал дверь квартиры, которая может не стать моей.

Внутри кричало что-то о позоре и безответственности. То есть я, как мамаша, сопьюсь?

Алкоголичка!

Телефоном в руке. Идти было некуда. Новая квартира, в которую я только начала переезжать, пуста. Основные вещи у бабушки. Надо возвращаться к бабушке и сестре Алле. Эта мысль вызывала тошнотворный страх. Отец точно приедет туда.

Постояла, глядя на дверь в свою квартиру. На площадке мусор. Сейчас ещё убирать заставят… Спустилась ниже, чувствуя дикое неудобство, потому что поддувало, трусов не было, и рубашка чуть просвечивала. Поэтому из подъезда я сразу не вышла.

Остановилась у окна последней лестничной клетки. Предрассветный ветерок задувал в помещение через приоткрытое окно, ласкал разгорячённое лицо.

Внутри всё было разбито вдребезги. Вечеринка «удалась». Теперь меня ждёт расплата. Я сжала телефон в побелевшей руке.

Куда звонить? Кому? Бабушке...

Кто-то спускался, стремительно и почти бесшумно. Я вытянулась по струнке, натянув рубашку как можно ниже, волосы пригладила и подняла взгляд.

Матвей замер на пару ступенек выше. В наспех натянутых джинсах, в кроссовках, футболке и с толстовкой в руках. Волосы его растрёпаны, почти как у меня. Он тяжело дышал, как будто бежал.

— Элла! — его голос был хриплым от сна и тревоги. Он всплеснул руками. — Ну, что ещё ожидать! Смылась, ушла от ответственности.

Ответственность меня нагонит. Это однозначно. Но что Моте до этого, я не понимала.

Он спустился, но продолжил смотреть на меня свысока. Потому что рослый. Лицо его, не могла сказать, что смазливое. Обычное совершенно. И очень хорошо сложен. И секс с ним такой… Всё внутри болело после него.

Я ещё больше замкнулась в себе.

Всё, я больше не пью!

— Куда ты собралась в таком виде?

Он вроде сердился. Но как-то мягко. Спортивную куртку накинул на меня, и я увидела, что были ещё штаны.

— Давай, — прошептал он, предлагая мне вступить в широкие, на десять размеров больше спортивки.

От одной куртки на плечах мне стало гораздо лучше.

— Хватайся, — Мотя нагнулся.

Я ухватилась за его плечо и вступила одной ногой, не снимая туфли, в штанину.

Парень ухаживал за мной — завязал шнурки на бёдрах, подкатал штаны, толстовку натянул, в которой я, как и в его рубашке, утонула.

Но так было гораздо лучше!

— А спасибо?

Матвей смеялся надо мной, подставил к моему лицу своё лицо, но боком.

Я не поняла. Замерла.

А потом чмокнула. Оказывается, этого хватило.

— Ты куда теперь? — он, увидев, что я разблокировала мимолётом телефон, выхватил у меня его.

Я ошарашенно начала ловить свой гаджет, но Мотя поднял руку высоко, что мне не достать, и набрал номер. С моего телефона позвонил на свой, тем самым захватив мой номерок.

— Вчера такая смелая была, — посмеялся он надо мной. — А сегодня молчишь. Закрыли квартиру?

Я не смотрела на него — свидетеля моего позора.

Пожалуй, всегда нужен в мире человек, которому можно даже такое открыть.

— Мне некуда идти, Матвей. Вечеринка закончилась вызовом полиции. Мой отец приезжал. Закрыл мою квартиру. Ключи у него. Основные вещи у бабушки, — выпалила я, лишь сжала телефон крепче. Голос прозвучал глухо, без интонаций. В глазах не было слез, только полное опустошение и страх. — Мне надо возвращаться к бабушке. А папа... папа убьет меня. Он уже был в ярости.

У меня был животный страх и абсолютная растерянность. Страсть прошлой ночи померкла перед ледяной реальностью утра.

А Матвей не знал моего отца, не знал всей истории, но видел, что я сломлена.

Он так ко мне! Осторожно. Почему-то я всегда ждала такого отношения от Егора, но мажорик только ранил. А я ждала… Я всё время ждала, что стану ценной.

— Элла, послушай, — голос Матвея стал мягче, успокаивающим. — Сейчас... сейчас не надо никуда бежать. Особенно в таком состоянии. Ты в шоке. — Он сделал паузу, глядя мне в лицо. — Твой отец в ярости, это естественно. Но убивать не будет. Это шок, гнев. Потом всё уляжется. Нужно время. А к бабушке ты можешь поехать позже. Днём. Соберёшься с мыслями. А сейчас пошли обратно…

— Нет! — выпалила я, что парень даже выпрямился и чуть отстранился.

— Понял, — усмехнулся он. — Хотя бы приведи себя в порядок. Выпей чаю. Подумаем, что делать.

Матвей говорил спокойно, уверенно, стараясь привнести в мою опустошённость каплю здравого смысла и тепла.

— Ты не одна в этой ситуации, ясно? Пошли.

Точно! Ему можно всё рассказать, что друзьям не скажешь. Это такой человек, перед которым можно быть собой… Сейчас только смелости наберусь и всё ему скажу.

— Я тебя понимаю, — он улыбался. — Но и ты пойми, не особо приятно, как ты драпу дала после того, что между нами было. Бьёт по самолюбию, жёстко так, ниже пояса.

— Нет-нет, я не хотела обидеть… Просто ты понимал же, что я не в себе. А…

— Договаривай, — он сложил руки на груди, посмотрел в пол. — Слабак?

— Я разве это сказала?

— Я дал слабину, если ты это не понимаешь, то я в полной мере. И хочу исправить ситуацию.

Его присутствие было единственной реальной опорой в этом рухнувшем мире. И Матвей единственный из всех друзей рядом. Его слова о том, что отец не убьёт, прозвучали как слабая, но такая нужная ложь, в которую хотелось верить.

— Сейчас я могу тебе дать — в себя прийти. И это лучше, чем ничего.

— Моть, ты не даёшь мне сбежать?

— Не даю, — он наклонился ко мне, я не отстранилась, и получилось, что мы лбами соприкоснулись.

Опустила глаза и стала искать номера такси. Успею к бабуле до того, как Алла в школу уйдёт.

— Но я всё равно убегаю.

****

Такси ждало у подъезда, как жалкое жёлтое пятно в сером утре. Матвей стоял рядом, его рука то ли для поддержки, то ли уже по привычке легла мне на талию. Но я резко отстранилась, как от горячего чайника.

— Спасибо, я сама, — пробормотала, избегая его взгляда.

Хмель полностью выветрился, оставив после себя лишь острый, режущий стыд и пустоту. То, что было между ними прошлой ночью... это нужно было похоронить глубоко в памяти и стереть. Теперь он был чужим. Опасным напоминанием о слабости. Ведь так?

Жалко, конечно.

Но у него есть мой номер телефона. Пусть бы писал. Я не скажу ему об этом.

Забралась в салон такси. Дверь захлопнулась, и я уткнулась лбом в холодное стекло. Матвей неожиданно оплатил поездку. И предупредил, чтобы в целости и сохранности меня доставили.

Машина тронулась, я не оглядывалась. Не оглядывалась…

Резко повернула голову. Он стоял — руки в карманах. Заметив, что смотрю, помахал рукой.

Я чувствовала на себе его взгляд, ощущала его рубашку на своей коже, его штаны и куртку. Да что тут говорить, его член внутри. И вдруг мне захотелось крикнуть: «Стой! Поверни машину!»

До слёз! Зачем я уезжаю от такого… Шикарного парня.

Я нашла его номер и написала сообщение:

«Спасибо».

«Как доедешь, сразу напиши, чтобы я не волновался. У меня пробежка сейчас, но я жду».

«Хорошо».

Отправила и полегчало.

Сгореть от стыда и провалиться из-за неудач — это было не просто состояние, это была реальность.

Лицо, шея, грудь пылали от стыда перед отцом, перед бабушкой, перед Аллой, перед самой собой. А под этим жаром — ледяная пропасть провала. Я провалилась на всех уровнях: дочь, внучка, сестра, студентка. Сессию сдала с трудом. Но сдала! И должна была получить квартиру в подарок.

Это всё…

Таксист быстро по полупустому городу довёз до спального района, где у бабушки была своя квартира.

Подъезд бабушкиного дома встретил знакомым запахом старости, капусты и дешёвого дезодоранта. Коврички на лестничных клетках, цветы на окнах. Третий этаж.

Я почти бежала по лестнице, отчаянно желая слиться с этими стенами, стать невидимой. Позвонила в звонок. Ключи имелись, но в запертой новой квартире. Одна надежда, что Алла проснулась. Я облегчённо вздохнула, когда за дверью послышался топот быстрых ног.

Дверь распахнулась.

Четыре комнаты в бабушкиной квартире. Это не жильё, а выставочный зал благополучия, в старых стенах подъезда с облупившейся краской. Стоило переступить порог, и мир менялся. Прохладный и стерильный воздух пах дорогой полиролью, воском для паркета и слабым, но стойким ароматом сухих аптечных трав из бабушкиной спальни. Не пирогами — никогда пирогами. Еда здесь была функцией, а не ритуалом тепла.

Дверь открыла Алла. Пятнадцать лет, свежа, как утренний росток. Карие глаза-миндалины, обрамлённые густыми ресницами, щёчки с лёгким румянцем, пышные тёмные волосы, собранные в небрежный, но очаровательный хвост. Умница, отличница, бабушкина отрада. И в её глазах сначала удивление, а потом чистый, звонкий, беззастенчивый смех.

— Ого-го! — фыркнула Алла, закинув руки на бедра и оглядывая меня с ног до головы. — Нарядчик! Особенно штаны классные. Мужские? И рубашка... папина что ли? Или Егора? Его тоже с пьяной вечеринки полиция вывозила? Бабушка рассказывала.

Она меня, мелкая засранка, ещё не хотела в квартиру пускать. Пришлось потеснить грубо.

Ее голос звенел ехидством, наслаждением от моей неловкости.

Но она отошла подальше, потому что я могла навалять.

— Выглядишь, конечно... эпично. Как после апокалипсиса, только стильно. Забыла юбку дома?

Я проскочила мимо неё, чувствуя, как горит лицо. Смех Аллы преследовал в коридоре.

Слева гостиная, просторная и пустая, как зал ожидания в дорогой клинике. Диван и кресла, обтянутые прочной, немаркой тканью благородного серого цвета, журнальный столик из чернёного стекла и хромированного металла был пуст, лишь намекая на возможность поставить на него что-то безупречно чистое. Большой тонкий телевизор мёртвым глазом смотрел в пустоту. Полки с аккуратно расставленными книгами в одинаковых переплётах и коллекцией хрустальных безделушек.

Застывшие улыбки на фотографиях. Там я и Алла в детских платьицах, молодой строгий отец с бабушкой. Ни следа любовницы или нашей матери. Существование первой было тщательно вычеркнуто из этого канонического семейного альбома. А моя мать — алкоголичка и позор семьи.

Надеюсь от меня не разит перегаром.

— Хорошо оторвалась?

— Не ори, бабушка спит! — шикнула, вваливаясь в свою комнату.

Моя комната в бабкиной квартире бурлила тихим, правильным жизнелюбием. Учебники ровными стопками лежали на аккуратном столе рядом с ноутбуком. Мягкое кресло было накрыто пушистым пледом цвета утреннего неба. На полках трофеи когда-то отличницы. Здесь царил уют, но уют продуманный, показной, как интерьер журнала для идеальных подростков.

Бабушка любила роскошные витрины успеха и порядка, построенные на деньги отца. Это она настаивала отобрать у матери, когда та запила, её магазин, часть квартиры, ограбить банковские счета и продать её украшения. Когда-то я думала, что это на благо — мать меньше водки купит. Но теперь я понимала, что мы тупо маму кинули в трудную минуту. А когда она в запой насмерть ушла, уже было поздно вытаскивать, она потеряла человеческий вид и, похоже, мозг.

Я сбросила шорты и рубашку Матвея, как змеиную кожу, и натянула свой старый сарафан. Скорее в душ! Зубы чистить с тонной пасты, чтобы бабка не унюхала.

«Уже дома. Иду в душ. Завидуй!»

Написала и отправила Егору. Тряся рукой, будто обожглась, пыталась остановить отправку, но слишком быстро улетело. Начала стирать, но тут увидела, что Егор вышел онлайн. Там ещё висели сообщения со вчерашнего вечера, он ни на одно не ответил.

Поторчал в интернете и ушёл…

Чёрт с тобой!

Я взяла сменное бельё, а вещи парня аккуратно сложила в пакет. Нужно будет отдать.

Но…

«Егор» — мигало на экране вибрирующего телефона.

Сердце ёкнуло.

Зачем? Узнать, как поживаю после вчерашнего?

Не успела я решить: отвечать или нет, как изображение на экране сменилось. Новый вызов.

«Матвей».

Он волновался? Хотел убедиться, что доехала? Или напомнить о себе? Сообщение предназначалось ему.

Я смотрела на дрожащий, звенящий телефон в своей руке. Два имени. Два мира. Прошлое, полное предательства и боли. И настоящее — хаотичное, постыдное, непонятное. Егор, который предал. И Матвей, который увидел меня бухой и разбитой.