Квартира Матвея оказалась зеркальным отражением моей собственной, такая же бетонная коробка, но с намёком на обжитость. Одна комната-студия, разделённая лишь воображаемыми зонами. Всё дышало временным мужским пристанищем. Ни картин, ни постеров. Только следы штукатурки и розетки. Минимум мебели. Диван разложен с серым постельным бельём, рядом складной стол с ноутбуком, пластиковый стул. Ни тумбочки, ни ковра.

— Порядок солдата, — посмеялась я, глядя на полку, где лежала аккуратная стопка футболок и джинсов, у порога пара кроссовок. Ни пылинки.

Запах: не духов и не еды, а холода бетона, металла и лёгкого шлейфа мужского пота, но не грязного, а рабочего, как от только что снятой футболки после тренировки. И зажигательный парфюм… Коктейль ничего себе, пьянил не хуже того пойла, что я налакалась.

— Нравится? — посмеялся Матвей. Он скинул кроссы и прошёл, чтобы выключить ноутбук.

Я ворвалась в эту стерильную атмосферу, как ураган в пустыню. Алкоголь, боль и ярость бурлили во мне, вырываясь наружу показной, неестественной развязностью.

Не стала ждать приглашения, прошла в центр комнаты, прямо к парню впритык. Мои пальцы дрожащие, но с преувеличенной небрежностью потянули молнию на джинсах. Резкий звук раскрывающейся ширинки.

— Для этого пригласил меня? — спросила я хриплым голосом с опасной игривостью, которая не скрывала внутренней дрожи.

Матвей ухнул, попятился назад, а на губах улыбка.

Это был не соблазн, это был акт самосожжения, вызов Егору, вселенной, самой себе. Я лихорадочно-горячим стоном отзывалась на скрученные резко запястья.

Матвей не отступил, но и не двинулся навстречу. Его хватка была крепкой, как сталь, но не грубой. Спокойной. Он не позволял мне приблизиться, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его глаза, тёмно-серые и невероятно трезвые в этот момент, изучали моё лицо. И мне стало стыдно. Наверняка размазанная тушь, дрожащие губы, безумие в пьяных глазах.

— Стоп, Элла, — его голос был низким и тихим, но он перекрыл все звуки мира, даже гул полицейского хаоса этажом ниже. В нем не было ни гнева, ни желания, ни даже осуждения. Была ясность. — Ты пьяна. Ты в шоке. Ты пытаешься сжечь себя.

— Что?! — рассмеялась я.

— Это заметно.

Он не отпустил запястье, но его палец коснулся моего подбородка, заставив поднять взгляд и посмотреть прямо на него. Это произвело на меня взрывное действие, я даже, кажется протрезвела.

И тут внизу, то есть в моей квартире, воцарилась тишина. Всех выгребли на улицу. И нужно было бы спуститься, показаться, но я замерла, глядя на своего соседа.

Мой выпендрёж, с секс-бомбой и великой соблазнительницей мужиков любых мастей, лопнул, как мыльный пузырь. Губы задрожали, искусственная улыбка исчезла. Снова покатились жгучие слёзы, тихие и горькие, растворяя остатки туши. Я стояла перед ним в полумраке чужой мужской обители, опустошённая.

А Матвей просто смотрел на меня, держа за запястье.

— Пусти, — прошептала я.

И он отпустил.

Я вроде бы чётким, гордым шагом пошла на выход, но меня чуть заносило. Открыла дверь, и замерла на лестничной клетке.

В тишине снизу долетал гулкий голос отца. Я, сквозь улетающий хмель, резко убрала звук на телефоне.

Медленно, задом, я зашла обратно в квартиру и закрылась на все замки.

Папа звонил, настойчиво так. Сиял мой телефон, и показалась его фотография, где он обнимал меня и мою сестрёнку Аллу.

— Что случилось? — поинтересовался Матвей.

— Мне надо в душ, — решила я и, пока он не сообразил можно ли мне это делать в его квартире или нет, нырнула в дверь санузла и закрылась на замок.

— Хорошо, — долетело из-за двери. — Сейчас полотенце дам.

Я уже раздевалась.

Полицейские папу нашли… А как? А он, наверное, дал телефон кому-то из соседей!

О, нет! Это была проверка?

У меня даже Егор из головы вылетел и надолго так. Дело в том, что квартира-то моя, но оформил папа её на себя, обещал переписать, когда получу диплом. То есть в следующем году. А теперь?!

— А-а-а-а!!!

— Элла?!

— К бабушке?! — ревела я и, спотыкаясь, залезла в ванну. — Господи, нет! Я не хочу!

— Эй, — он дёргал дверь.

— Иди нафиг! — закричала я на парня. — Я моюсь!

— Хорошо… Зря закрылась.

— Ещё чего?!

— Ну вот, а кто мне ширинку расстегнул?

— А-а-а-а! Отвали, Мотя! Я в горе!

— Заметно. Я рядом, Эль. Слышишь? Всё в поряде.

И мне вдруг стало спокойно… Ничего не сказал вот такого, психологически-заумного, а полегчало.

Сейчас, сейчас в себя приду, и не наделаю больше глупостей.

Да… Угу.

Холодные струи били в макушку, стекали по лицу, шее, плечам. Каждая капля казалась маленьким ледяным молоточком, выбивающим из головы остатки тумана и жгучего послевкусия дикой пьянки.

«Протрезветь, просто протрезветь» — стучало в висках в такт каплям, падающим в ванну.

Я некрепко стояла, опираясь ладонями о гладкую холодную плитку на стене, пытаясь удержать равновесие и хоть какую-то ясность.

Сейчас, приду в себя.

Включила ледяную воду, и офигела… Бодрило, отрезвило. Взгляд вроде прояснился.

Ванная была удручающе пуста. Никаких бутылочек, тюбиков, ароматных шариков, ничего, что говорило бы о жизни и присутствии человека. Только голый кафель, зеркало, которое в этот раз не запотеет от пара, и одинокая вешалка для полотенца, сиротливо торчащая из стены. Даже полотенца не было! Эта мысль пронзила меня слабой, но отчётливой волной стыда и неловкости.

И я так себя вела… Шлюха. Чуть не уподобилась Егору.

Чужое пространство. Чужой порядок. Чужое безразличие к гостье, явно заявившейся сюда в неподобающем виде. Не буду просить полотенце. Вон, висела белая рубашка на плечиках. Мне хватит.

Вода выключилась с глухим стоном смесителя. Внезапно наступила гулкая тишина, в которой было слышно, как капает из лейки душа. Я стояла, дрожа, мокрая, с острой ясностью осознавая свою наготу и полную беспомощность.

Взгляд упал на бесформенную тёмную кучку на полу. Моё платье — единственная ткань в этом безжизненном помещении, не считая его рубашки.

С отвращением, начала вытираться платьем. Грубые движения, неловкие, почти злые. Шероховатая ткань царапала кожу, оставляя ощущение нечистоты. Платье впитало воду с тела, стало тяжёлым, скомканным и ещё более жалким, как моё сердце.

Капли воды с волос падали на плечи. Немного пришла в себя. В голове все еще гудело, но мир перестал плыть и двоиться. Ясность была хрупкой, как тонкий лед, но она была. И в этой хрупкой родилось решение.

Вонючее платье — это прошлое. Я сорвала рубашку с плечиков и надела на себя.

Простая мужская рубашка из плотного хлопка с аккуратно подвернутыми рукавами. Белая, почти безупречно чистая, слегка влажная, видимо, сохла после стирки.

Эта рубашка… она была чистотой. Порядком. Той самой простой, базовой защитой, которой так не хватало в этот момент.

Застегнула пуговицы одну за другой, медленно, тщательно, словно облачаясь в доспехи. Рубашка была великовата, прикрывала попу. Ткань впитывала остатки влаги с кожи, дарила тепло и, главное — защищала. Физически и морально.

Я поймала своё отражение в овальном зеркале. Мокрые тёмные волосы липли ко лбу и щекам. Бледное лицо с тенями под глазами. И эта белая, чистая, чужая рубашка, свисающая с хрупких плеч, подчёркивала грудь и возбуждённые от холода соски.

Я существую… Я офигенно красива. Блин, так красива, что сама заворожённо замерла, глядя на себя. Телефон. Три пропущенных звонка от папы, двенадцать пропущенных... хрен занет от кого. Я сделала свои фото и выставила на страницу.

Ещё не вышла из интернета, а полились лайки. А потому что секс ходячий.

Только подумала, как тут же защемило узлом между ног. Да. Мои двадцать лет такие — всё время хочется.

Ясно, не протрезвела, пилотка требовала красивого окончания весёлой вечеринки. Тем более ничего не исправить, папа наверняка закрыл квартиру, Егор наверняка трахает Дашу. Чего терять-то?!

Я сделала глубокий вдох.

Проблемы потом. Сейчас я выхожу.

****

Сумерки в студии были густыми и бархатистыми, и мерцал холодным оттенком экран ноутбука. Матвей склонился над клавиатурой, его профиль резко выделялся в синеватом свете. Тишина была не пустой, а напряжённой.

Я стояла на пороге ванной босиком, кожу покалывало от разницы температур. Влажные волосы холодными прядями прилипли к шее и вискам, подол белой рубашки — моей единственной одежды мягко касался бёдер. Я чувствовала текстуру хлопка на каждом сантиметре кожи, запах свежести и чего-то неуловимо его.

Сделала шаг. Матвей не сразу оторвался от экрана. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

Его глаза, привыкшие к полумраку и яркому свету монитора, широко раскрылись. На его лице застыло изумление, граничащее с шоком. Всего пару часов назад он видел меня разбитой, почти невменяемой. А сейчас… Сейчас я в его рубашке, которая висела на мне, как на вешалке, обнажая ключицу и подчёркивая хрупкость плеч.

Я не буду вешаться в этот раз. Хмель не такой сильный. Между прочим, я сейчас беззащитная и невероятно соблазнительная. Если откажется, то всё с ним понятно, и надо забыть.

— Элла, — голос Матвея был хриплым от неожиданности, почти шёпотом, который разорвал напряжённую тишину.

Он резко встал, стул со скрипом отодвинулся. Ноутбук захлопнулся и погас, погрузив комнату почти в полную темноту. Теперь остались только силуэты, дыхание и невысказанное напряжение, витающее в воздухе густым, сладким и опасным нектаром.

Мой сосед стоял, ошеломлённый, напряжённый. А я не смотрела ему в глаза. Мой взгляд скользил по его сжатым кулакам, по линии челюсти.

Недолго ему сопротивляться, я же чувствовала растерянность и борьбу с инстинктами. И знала я этот взгляд мужчины, застигнутого врасплох желанием.

Знакомый огонь.

Я подошла ближе, но остановилась в двух шагах. Теперь моя игра была такой. Дразнила.

И Матвей не отступил. Смотрел на меня, на мои мокрые волосы, на вырез, в котором виднелась грудь, на белую рубашку, а она местами намокла и подчёркивала соски.

Голод в мужских глазах становился всё более неприкрытым.

Сильная рука парня непроизвольно потянулась не то, чтобы ко мне, а скорее в мою сторону. Жест странный, будто прерванный внутренней борьбой.

Ну-ну-у-у?!

Сопротивление трещало по швам, когда я провела пальцами по своей шее и ниже.

Блин, какой нерешительный. Не любила таких парней. Неужели всё самой нужно будет делать? Игроман, наверняка. Они вот такие — асексуальные. Скучные. Но у меня свой голод, я и на такое согласна, к тому же сложен он офигенно для игромана.

Надо попробовать.

Я сделала последний шаг, сократив расстояние до минимума. Теперь чувствовала тепло его тела сквозь прохладу воздуха, слышала прерывистое дыхание Матвея. Кончики моих пальцев едва коснулись его сжатого кулака. Ледяное прикосновение к его горячей коже.

Это было всё, что нужно. Контроль, сдержанность, приличия — всё это рухнуло в одно мгновение.

Матвей разжал пальцы, схватил мою ледяную руку и прижал ладонь к своей груди, где сердце колотилось, как барабан.

Странный жест! Ошеломляющий, если что. К ширинке приложил бы, я б была в своей тарелке. А так...

Но Матвей тут же исправился: свободной рукой он вцепился в мои мокрые волосы на затылке... Да, блин! Дикий! Пробудила на свою голову.

И я даже испугалась. Неожиданно.

Я этого хотела? Или нет?

— Я не железный, — его голос сорвался на низкий хриплый стон, полный нечеловеческого желания и последних сомнений, которые таяли с каждой секундой.

Я чего-то передумала… Но было поздно.

Он не поцеловал сразу, он словно нюхал, вдыхал смесь запахов мокрых волос, и пытался найти мой собственный, спускаясь к шее, лез за ушко.

А его мужской запах… Такой манящий для меня, что я собралась с мыслями и решила до конца это дело закончить, потому что надо… Пока не ясно для чего, но я хотела этого парня.

Его губы коснулись моего виска, а за этим последовал влажный поцелуй, а затем он переместился ниже, к мочке уха.

Это было стремительное падение в водоворот страсти!

Твёрдые руки скользнули вниз по спине, под белую ткань рубашки, ладони легли на ледяные, казалось, ягодицы. Матвей притянул к себе так сильно, что я почувствовала каждый напряжённый мускул, каждую линию его тела. А он тут же резко подхватил меня к себе на бёдра, и пришлось обхватить его ногами.

Его губы впились в мои. Это было какое-то властное утверждение, захват. Поцелуй был глубоким, жадным, лишённым всякой нежности. Чистый, необузданный голод, ответ на который возник во мне мгновенно волной жара, прокатившейся от живота до кончиков пальцев, наливающимся лоном и влагой.

Я ответила парню с той же страстью, вцепившись в его волосы, в ткань его футболки. Рубашка на мне, теперь казалась ненужной преградой. Его руки уже скользили под ней, исследуя, разжигая кожу огнём.

Матвей скинул футболку, и мои пальцы прикоснулись к стали тела.

Ох! Вот это форма! Мышцы как свинцом налитые.

Конец был предрешен с того момента, как я вышла к нему в его рубашке, мокрая, босая…

Началось нечто неудержимое, стихийное, где не было места мыслям, только ощущения, жар и стирание границ. Со мной на руках Матвей двинулся к стене, к твердому месту, которое могло бы нас удержать.

Не отрываясь от поцелуя, мой страстный сосед одной рукой освободил свой член. Головка упёрлась мне между ног. По мягкости и влаге скользнула внутрь. Я открыла рот, чутка прибалдев.

Ого… Неожиданно.

Орган мягко проникал в моё тело.

— Эль, — простонал мне в рот любовник. — До чего же ты… Сладкая... Нежная моя.

— О-о-о, — заныла я, из глаз хлынули слёзы.

Я задыхалась и горела в пылу страсти, насела на крупный член, закатив глаза от боли блаженства. Простонала ещё громче и стала двигаться. Ненадолго правда. Это было… Как-то жёстко что ли.

И тогда Матвей меня зафиксировал, сам начал входить с яростью… Неласково. Очень возбуждённый мужчина. И я рыдала.

Тишина в студии взорвалась шёпотом, прерывистыми стонами. Мне оставалось держаться за сильные плечи, виляя бёдрами. И я сама прыгала сверху.

— Зараза, что наделала… Нельзя же так.

Ругался, а сам трахал, будто на отчаянье. Типа: раз напросилась — получи.

— Да! Хорошо так, — отвечала я.

— Эль… Р-р-р… Моя девчонка!

Я чувствовала только тяжесть проникновения, и меня от сногсшибательных ощущений уносило из реальности.

Фантастический экстаз!

Такой, что я ног не чувствовала, и конечно на них не стояла, поэтому меня на руках несли… На диван.

Ого! Ничего себе! Мы ещё раз?