Телефон перестал звонить, оставив только ледяное одиночество в груди. Я вышла из душа, радуясь хоть какой-то победе — бабка ещё не проснулась, а я уже чистенькая.

Пошла на кухню ставить чайник… А у Аллы уже завтрак готов, она даже успела сварить овсянку. Вот кто у нас умница и красавица.

Как же нас так мама воспитывала, что я никогда не чувствовала ревности. Моя младшая сестра, как подопечная, хотя разница в возрасте между нами всего три года.

Одной не хотелось приступать к еде, поэтому заглянула в маленькую комнату. Самая крохотная, но зато со своим балконом. Там жила Алла.

Сестра не заметила моего появления, съежилась на кровати. Разговаривала по телефону на громкой связи.

— Ты пьяная? — спросила Аллочка.

— Нет, что ты, родненькая. Мамочка больше не пьёт!

Я покрылась мурашками, услышав ласковый голос мамы. Действительно, трезвый.

Замерла, не дышала, чтобы услышать этот разговор.

Мы любили маму, очень сильно. И сейчас любим, но там — днище. Она конченная.

— Ты уже ни один раз говорила мне это, мама, — с претензией заявила Аллочка.

Смелая, умная Алла даст мне услышать маму. Казалось, сейчас мне лет пять, я сама не могу позвонить и поговорить. А мама мне так нужна... Иллюзия. А может, фантазия, которая доставляла кратковременное удовольствие и чувство защищённости.

— Ты должна знать, что алкоголь разрушает твой головной мозг. Безвозвратно пропадают нейронные связи. После этого, ты должна выдержать время…

Алла опять начиталась нужной литературы, чтобы помочь маме вылезти из алкоголизма. Никогда не теряла надежду. И я надеялась, что именно в этот раз у мамы получилось. Наша помощь ей не нужна. Возможно тогда… Когда умер наш младший брат, и маме стало плохо, нам следовало не слушать никого, а остаться рядом с ней.

Но я не знала!

Я не знала, что мы нужны, жила для себя. А когда она запила, было поздно. Мама звонила Алле, потому что никто её не слушал из родных, и никто с ней не разговаривал.

Опозорилась потому что. И меня тогда… Так сильно! В школу пришла… Жесть.

— Аллка! Я тебе что говорила? Перестань с ней общаться! — зло рыкнула я.

— Мама, пока, — тут же выпалила Аллочка и, отключив звонок, села на кровати, испуганно уставившись на меня.

— Пошли кушать, — слабо прошептала я.

— Она больше не пьёт. У неё куратор приехал. Ну, тот дядька, который её из пьянки вытаскивал.

— Посмотрим, Алл…. Может получится у неё.

Я вышла в коридор, и тут дверь тихо скрипнула. Скрипела дверь только в одну комнату, так что для меня этот звук, как выстрел.

Зря я оборвала разговор Аллы и мамы. Нельзя быть такой строгой и холодной. А то превращусь в нашу бабку.

Я резко выпрямилась. Алла за моей спиной встала.

— Доброе утро, бабушка, — поздоровалась она, печальным голосом.

То, что меня сейчас будут отчитывать, почему-то перестало ей доставлять удовольствие.

Невысокая, вечно молодящаяся, после йоги, бабуля. Она у нас — воплощение грозной, непреклонной силы. В её глазах горел ледяной огонь разочарования и праведного гнева. Капец мне. Думаю — выгонит.

— Элла, — её голос был тише обычного, но от этого становилось только страшнее. Он дрожал, как натянутая струна.

Поддержки, утешения — ничего этого не было и не будет. Только тяжесть от ожидания удара.

И тут Алла меня по спине погладила.

Так! Стоп! Мне стоило показать младшей сестре, что в любой ситуации нужно оставаться сильной, и с достоинством всё переносить. Ну, ладно, что только двадцать, точнее для них «только». Вообще-то — «уже» двадцать.

— Запах перегара на всю квартиру, — проскрипела старуха. — Скатилась. Как мать.

— Не трогай маму, — рявкнула я.

— Это моя квартира, не смей повышать на меня голос, шлюха! Полиция. Вечеринка. Драка? Твой отец был здесь ночью, Элла. Белый как полотно. Трясся. Он чуть не выломал дверь! — Её голос сорвался на высокой ноте, но она сдержалась, сжав дрожащие руки в кулаки. — Он закрыл твою квартиру, надеясь, что ты одумаешься. Что ты придёшь сюда. Я предупредила, что проститутке здесь не место.

— Я не проститутка! Я обычная девушка. Между прочим, я сама поступила в университет…

— Благодаря мне и моим стараниям! Мать спилась, как ты сейчас.

— Я уйду, — прошептала, прищурив глаза. — Но заберу Аллу. И ты сдохнешь в гордом одиночестве.

— Что-о?

Бабуля больше не произнесла ни звука, поражённая таким выпадом.

Полная хрень висела в воздухе тяжёлым, позорным облаком.

Алла попыталась открыть рот, что-то сказать, объяснить. Дело в том, что бабка у нас психологическая насильница, и оставляя нас с ней жить, отец просил сдерживать себя, не отвечать. И я держалась, Алла тоже. Но всему приходит конец.

Я нормальной бабушку помню. Дедушка, любовь, благоденствие. Потом дедушка свалил к новой бабушке. После этого, что от моего отца было ожидать? Конечно, у него тоже любовница — связался с подругой мамы. Это у них семейное!

У бабушки съехала крыша. Она начала активно лезть в семью сына, и в наше воспитание.

— Молчи! — бабушка резко подняла руку, не для того, чтобы ударить, а в знак абсолютного запрета. Её глаза блестели от слёз, но это были слёзы гнева и боли. — Ты унизила отца! Унизила меня! Унизила нашу семью!

Такая семья! Прямо образцовая! Я закатила глаза от презрения.

Бабушка схватилась за грудь, переводя дух. Казалось, она вот-вот рухнет от нахлынувших чувств.

— Аллочка, не слушай эту дрянь.

Она прошла в ванную комнату, причитая:

— Алла учится, старается, у неё голова на плечах! А ты? Что ты творишь? Пьянки, скандалы, полиция, а теперь ещё и это! Бабушку родную довела. Где твоя гордость? Где твой стыд? Ты хоть понимаешь, в какую пропасть летишь?

Алла стояла, опустив голову. Грохнула дверь, бабка закрылась в ванной.

— Репутации семьи, — фыркнула я. — Мужики все кобели, сама она затравила мать.

— Мне её жалко.

Вот ведь… Я обняла Аллу и прижала к себе.

— Не буду с ней завтракать. А ты останься. Послушаешь, какая я зараза. Но это не так. И мама выздоровеет! Я верю в это. Может, там классный куратор, и вытащил маму уже.

— Да, ладно, — Алла обняла меня в ответ, — пошли поедим, потом в школу меня проводишь.

— Я в кафе поем, — подмигнула сестрёнке и направилась в комнату, чтобы побыстрее переодеться и сбежать из этого дома.

— Ого! — с обидой летело мне в спину. — Я так с бабушкой должна сидеть, а она по кафе завтракает.

— Так и есть. Это, детка, совершеннолетие! Я отмучилась.

— Скорей бы долбанные восемнадцать.

Не стала её разочаровывать раньше времени. Мне двадцать, а я зависима от отца и бабки полностью… Надо искать работу.

Или мужчину.

****

Поздняя весна дышала почти летним теплом. Воздух в центре города был густым от ароматов сладкого цветения, смешанного с пылью и духами. А я ярко ощущала именно запахи еды. Гул мегаполиса доносился сюда, в тихую улочку исторического центра, но приглушённо, почему-то напоминая прибой.

Но на этой узкой улочке царила тишина, но шелестела листва на вековых деревьях и редким цокали мои каблучки по брусчатке.

Солнечные блики дрожали на старинных фасадах, играя в витринах маленьких бутиков и антикварных лавок. Воздух струился тёплыми волнами, лаская кожу. Я же лёгкой походкой, с чуть приподнятым подбородком, в беззаботном ритме шла в кафе. Моё уютное местечко с крошечными столиками в тени старого сада, известное только своим посетителям. Я никогда не бывала там с подругами или родными. Не приводила в это кафе парня. Это мой уголок, где я могла быть собой и отдохнуть, подумать, покрасоваться.

Шла не спеша, наслаждаясь спокойствием этого места. Все тревоги, все мелкие заботы, терзавшие утром, остались там, за порогом бабушкиной квартиры или растворились в городском шуме, который сюда не долетал. Осталось только это тепло солнечных лучей на плечах, невесомое платье, колышущееся вокруг ног в такт шагам, и ощущение безмятежной лёгкости внутри. Я даже плащ на локоть скинула.

Сегодня было хорошо. Очень хорошо.

Безмятежность разбилась вдребезги от резкого низкого урчания двигателя.

Из-за угла, огибая старинный особняк выехала машина. Не просто выехала, а ползла. Тёмная, не первой свежести, с тонированными стёклами. Скорость была неестественно низкой, словно водитель тщательно высчитывал расстояние до меня. Я это физически ощутила! Что ищут именно меня!

Тепло весеннего солнца внезапно стало обжигающим. И я быстро накинула плащ, спрятавшись… Наивная.

Сквозь опущенное стекло переднего пассажирского сиденья я мельком увидела лица. Трое мужчин. Не просто незнакомцы, а жуткие какие-то. Их взгляды, тяжелые и липкие. Один, за рулем, с бесстрастным, каменным лицом. Другой, рядом с ним, ухмыльнулся кривой улыбкой. Неприятная гримаса, не сулящая ничего хорошего. Третий, сзади, прильнул к стеклу, его темные немигающие глаза уставились на меня.

Урчание двигателя заполнило узкую улочку, заглушая шелест листвы и становясь угрожающе громким.

Несмотря на тёплую погоду, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ноги на мгновение застыли, словно приросли к раскалённой брусчатке. Я инстинктивно оглянулась в поисках спасения, поддержки или хотя бы подтверждения. Улица была почти пуста. Где-то вдалеке мелькнула тень прохожего, скрывшаяся во дворе. Одинокий велосипедист промчался по параллельной аллее, даже не взглянув в мою сторону. Рабочий день только начался, о завтраке уже остались лишь воспоминания, а до обеда целая вечность. Зловещая тишина, воцарившаяся после проезда машины, теперь казалась гнетущей. На её месте образовался вакуум, заполненный нарастающим стуком моего сердца. Беззаботность испарилась, оставив щемящее чувство уязвимости на этой внезапно ставшей слишком тихой и безлюдной исторической улочке.

Звонок разорвал гнетущую тишину, как спасательный круг. Вибрация в кармане сумочки.

У меня есть телефон! Фух…

Чуть не выронила телефон, руки дрожали, когда нащупывала кнопку ответа.

— Привет? — голос сорвался, прозвучал хрипло и неестественно. Я плотнее прижала телефон к уху и ускорила шаг, но не побежала. Инстинкт подсказывал, что не стоило показывать машине, которая медленно ползла за мной в десяти метрах, что я в панике.

Упрямо смотрела прямо перед собой.

— Элл? Ты как? Ты где? Классно вчера оторвались! Все в восторге! — кричала в трубку Катька. — Мы даже отсидели в обезьяннике. Круть.

Голос подруги звучал, как обычно, бодро.

Интересно, откуда мне неприятности прилетело. Егор, вечно строящий из себя крутого, со связями среди бандитских группировок?

Ду, ну… Вряд ли.

Папа? Не такой уж крупный бизнес.

Мама?

О, да! Алкоголичка могла задолжать или ещё что-то в этом роде.

Это же целенаправленно выслеживали.

Аллочка!

— Ты меня слышишь?

— да, — еле слышно ответила Катьке.

— Я вычитала всё. Теперь знаю, что это называется — газлайтинг!

— Что за…

— Газлайтинг — это форма психологического насилия и манипуляции, при которой Егор, ой, прости, агрессор систематически заставляет тебя, ой, извиняюсь, жертву сомневаться в собственной памяти, восприятии реальности или здравомыслии. Цель — получить власть над тобой, подорвать твою уверенность в себе и сделать зависимой.

— Кать, что ты куришь? — выдохнула я.

— Ты отрицаешь очевидное. Он тебе в уши ссыт. Эта коза уже удалила фотки, Егорушка чист перед тобой. Типа мы не в курсе. Не верь! Мы в курсе! Ты не одна! Будет говорить опять, что ты всё выдумала, что такого не было. Но мы всё помним! Не изолируйся от поддержки, иначе он тебя сожрёт.

Именно в этот момент я увидела сквозь искажающее изображение стекло витрины: та самая тёмная машина не проехала мимо. Она остановилась в двадцати метрах впереди, на краю узкой улочки, под сенью разросшейся липы. Двигатель заглох. Тишина после его урчания показалась зловещей.

Задняя дверца со стороны тротуара открылась. Медленно, с тугим скрипом. Из машины вышел мужчина. Не просто вышел — вывалился, тяжело и неуклюже, как будто его тело было непослушным грузом. Он был высоким, грузным, в темной мятой ветровке. Лицо, обрамленное редкими грязноватыми волосами, с мешками под маленькими глубоко посаженными глазами. Его взгляд блуждал по улочке медленно, лениво, как у хищника, оценивающего территорию.

Затем этот взгляд остановился. На мне.

— Я перезвоню, Кать…

А собственно почему я скинула звонок? Папа?

Папа мог принять меры, полиция не рванёт меня защищать.

Дыхание перехватило. Мужчина не спеша потянулся к карману ветровки. И... почесал бок. Но движение было настолько неестественным, настолько нарочитым, что от этого стало только страшнее. Он потоптался на месте, шаркнул тяжёлым ботинком по брусчатке, словно разминаясь. А затем, не отрывая от меня глаз, пошёл.

Каждый удар подошвы о камень отдавался в висках. Расстояние сокращалось. Десять метров. Пять.

Господи!

Да у меня ступор!

Я уже видела крупные поры на его носу, блестящий от пота лоб, бессмысленную полуулыбку, обнажавшую желтоватые зубы. От него пахло потом, старым табаком и чем-то ещё.

И тут он остановился, рожа сменила гримасу, на недовольную и чутка удивлённую.

И я рванула прочь. Но успела только повернуться. Движение было слепым и паническим. Шаг назад, поворот. И я носом уткнулась в широкое плечо.

— Ох! Простите, — машинально вырвалось у меня, голос дрожал.

Я попыталась отшатнуться, но сильные руки неожиданно поддержали под локоть, не давая упасть.