Вадим

Ладно, я не злорадствую. Разве что, самую малость.

— Потому что я беременна, Демьян! — верещит Алёнушка, поблескивая дужками от брекетов.

Какая, блять, прелесть. Я стану дядей!

— Ты… ты что?

— Что слышал, олух тупой! Постоянно переспрашиваешь ерунду! Чё, извилин и серого вещества вот тут не хватает?! — разъяренная блондинка толкает Демьяна в лобешник указательным пальцем с длинным нарощенным розовым ногтем.

Я прыскаю со смеху, прикрывая нескончаемую ухмылку ладонью.

— Поздравляю, папаша!

— Да что ты несешь, сука ботоксная? Мы ебались то по пальцам пересчитать, и то ты со спиралью, а я презики юзал!

— Ну вот! Осечка случилась! Раз в год — и палка стреляет, Демьяш!

У Греховного отказал и мозг и тело. Он лишь шевелил желваками, напрягая лоб так сильно, что скальп головы сейчас сползет.

— Так, короче, мне некогда с вами тут разговаривать. Деньги нужны на узи, носочки, пелёночки, сосочки, а лучше сразу начнем с покупки квартиры для меня и нашего будущего ребенка. На тебя, Дём, без обид, я не претендую, а вот на твои деньги…

Демьян облокотился затылком об колонну, мысленно представляя в каком он пиздеце.

Спасибо Господь, что я такой ахуенный, что не ебусь со всякими хитрыми шаболдами и шлюхами! Как же маме повезло со мной, я такой хороший сынок! Получается, вопрос с Сонечкой решился сам собой.

— Ну заплачь ещё, — шикнула Алёна, вставляя ментоловый стик в гламурный золотой айкос.

— У нас в квартире не курят. — я делаю замечание.

— А ты вообще завались, обсос.

— Ах ты стерва.

Нет уж. С такой змеей родниться я не желаю.

— Откуда мне знать, что ребенок мой? — вдруг оживает Греховный, подходя к Алене вплотную и перехватывая её руку с нагревательным аппаратом.

Та пускает с ухмылкой ему дым в лицо:

— Я, в отличие, от некоторых не спала с мужиками на камеру.

— Гарантии где? — неожиданно вступаюсь за брата я. Сам не ожидал.

Демьяну приходит уведомление на телефон, и его лицо мгновенно меняется. Соня, чтоли написала? Какая удача… а я думала, она будет до талого его игнорить.

Я смотрю на Демьяна и вижу, как его лицо меняется. Только что он был бледным, как та самая простыня, на которой, возможно, зачали этого гипотетического ребенка. А теперь — краска возвращается, глаза загораются, и я понимаю: пришло сообщение. Точно от нашей Сонечки.

Грех смотрит в экран, и я читаю его губы: «Прости. Я была не права. Давай поговорим.»

Бинго.

— Кто там тебе пишет? — Алёна тянет свою гусиную шею, пытаясь заглянуть в его телефон. — Опять какая-то шлюха?

— Не твое дело, — Демьян убирает телефон на полку, ставя на зарядку, но я вижу, как дрожат его руки. Штекер не входит, и зарядка не идет. Я предупреждал, что раздолбит рано или поздно мой тайп-си шнур.

— Как это не мое? — она вскидывает тонкие брови, густо обвешенные карандашом. — Я мать твоего ребенка! Я имею право знать, с кем ты тратишь свое алиментное будущее!

— Ребенка еще нет, — напоминаю я. — И вообще, тест сначала сделай. А лучше с узи. И не в туалете на заправке, а в нормальной клинике.

— Ты вообще молчи, обсос, — она сверкает на меня наманикюренными глазами. — Ты кто такой, чтобы указывать мне?

— Я тот, кто полноправно живет в этой квартире, — спокойно отвечаю я. — И кто вышвырнет твои гламурные чемоданы в мусоропровод, если ты сейчас же не угомонишься.

Алёна открывает рот, чтобы ответить, но Демьян вдруг хватает меня за плечо.

— Вадим, — говорит он тихо. — Мне нужно уйти.

— К Соне? — спрашиваю я.

Он кивает. В его глазах — паника, смешанная с надеждой. И еще что-то, чего я никогда раньше в нём не замечал. Страх. Не перед Алёной, не перед отцовством, Демьян уверен, что Блонди просто желает вытрясти деньги обманом. Страх перед тем, что он опоздает. Что Соня передумает. Что она не простит его, пока он тут разбирается с этой прошманденью…

— Иди, — говорю я. — Я задержу её.

— А если она не уйдет?

— Уйдет, — я глухо усмехаюсь. — Я умею убеждать.

Сводный брат смотрит на меня недоверчиво всего секунду, потом кивает. Быстро, резко. Хватает мою выпускную рубашку, ключи и вылетает в ванную, включив напор воды.

— Эй! — Алёна топает ногой, отвлекаясь на роскошный интерьер. — Ты куда, паразит?!

— Демьяну срочно на соревнования собираться надо, — вру я. — Он у нас чемпион по жиму лёжа. Не подводить же федерацию.

— Какие соревнования, ночью?!

— Так, это… с америкосами! Да! В Америке сейчас день, — пожимаю плечами, чуть не поверив сам в свою уникальную тупость. — Сайт откроешь, почитаешь. Там все расписано.

Она пялит на меня, и я вижу, как в её голове происходит борьба между желанием поверить и естественным женским чутьем, которое подсказывает, что я вру как сивый мерин. Да и есть ли у неё, чем думать?

— Ты врешь, — заявляет Алёна.

— Ни капли, — я делаю максимально честное лицо, от чего аж скулы свело. — У нас вся семья спортсменов. Я, например, чемпион по стрельбе из лука. Шаришь?

— Правда? — она прищуривается.

— Абсолютно. Могу показать. У меня лук в комнате висит. Можешь мишенью побыть. Идем, идем, Алён, пока чай пить будем.

Я беру её за руку — холодную, скользкую от глицеринового крема, — и веду в сторону кухни. Чемоданы остаются стоять в коридоре, как два надгробных памятника моей свободе.

— Так ты говоришь, чемпион? — она уже забыла про Демьяна. Я знал, что сработает. Алёна любит, когда мужчины говорят о своих достижениях. Особенно если эти достижения можно измерить в деньгах и регалиях.

— Абсолютный, — я усаживаю её за кухонный стол, включаю чайник. — У меня знаешь сколько золотых медалей?

— И сколько? — она уже не злая. Даже улыбается.

— Три. И одну серебряную получил. Но это я продул, потому что лук сломался. Турецкий брак. Да-да, я то вообще и сам по себе — не промах.

— А я думала, лучшие луки — английские, — она прихорашивается перед зеркалом на холодильнике.

Ты «думаешь», существо обколотое?

— Английские — для девочек, — отмахиваюсь я. — Настоящие мужчины стреляют из турецких. Османское наследие. Ну и всё такое.

Я несу полную чушь, но Алёнушка уши развесила и безоговорочно верит. Потому что хочет верить. Потому что ей нужен мужчина, который будет её развлекать, пока её «будущий отец ребенка» бежит к другой.

— А ты, кстати, кем работаешь? — спрашивает она, когда я ставлю перед ней кружку с фирменным ароматным чаем.

— Фрилансер, — отвечаю я. — Удаленно. Занимаюсь графическим дизайном, разработкой сайтов и компьютерных игр.

— Ой, а я люблю дизайнеров! Они такие творческие!

— О да-а-а. Ты не представляешь, какой я творческий, — киваю я. — Могу тебе логотип нарисовать. Для гендер-пати. Бой ор гёрл, Йес? Окей? Бесплатно, как будущий дядя.

— Правда? — девушка хлопает ресницами. — Ты такой милый!

Я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз. Милый. Меня еще никто не называл милым. Холеным — да. Накачанным — да. Татуированным шизиком — тоже да. Но милым — никогда. Мне почему-то резко захотелось услышать это от Хорошевой. Тогда бы я точно поплыл.

— Держи, — я пододвигаю к ней коробку конфет. Те самые, с ликером. Жалко, конечно, но репутация дороже.

— Ой, а это мои любимые! — она хватает сразу две. — Откуда знаешь, Ва-а-адик?

— Демьян рассказывал, — вру я. — Он много о тебе рассказывал.

— Правда? — она жует конфету, и я вижу, как её настроение улучшается с каждым кусочком шоколада. — А что он говорил?

— Что ты красивая. Талантливая. Что у тебя отличное чувство стиля, — я оглядываю её кислотно-розовое платье и лямки от бюстгальтера, которые вылезают наружу. — Вижу, не соврал.

Девушка краснеет. Делов то. Стоит понизить тембр, выдавить пару ласковых, и ты уже обалденный-невъебенный. На её щеках появляется румянец, и я понимаю, что попал в точку. На колени, сука.

— А он не говорил, почему мы расстались? — спрашивает Алёна с набитым ртом.

— Да-да. Говорил, — киваю я. — Сказал, что это была его самая большая ошибка в жизни. Что он был молодой и глупый. Что не ценил тебя.

— Точно, — Алёна вздыхает. — А я его так любила, я же была его первой партнершей по съемкам…

— Верю, — я подливаю ей чаю. — Ты такая… самоотверженная.

Самоотверженная шлюха, которая хочет ободрать моего брата как липку. Но я этого не говорю и не допущу, так как Демьян, хочу я того или нет, теперь моя семья. Я улыбаюсь и пододвигаю к ней третью конфету.

— Ты, кстати, где планируешь жить? — спрашиваю я. — С ребенком?

— Не знаю, — она вздыхает. — Разведу Дёму купить мне квартирку где-нибудь рядом с вами, небольшую. Квадратов сто двадцать будет достаточно… У него же деньги есть, да? Я так поняла, вы тут не бедствуете.

— Не бедствуем, — киваю я. — Но и не шикуем. Квартира, вон, от родителей осталась. Ремонт старый.

— А мне казалось, дорогая, — она оглядывает кухню. — Евроремонт, техника…

— Китайский ремонт, — отмахиваюсь я. — Все дешевое. Фейк. Демьян любит казаться, а не быть.

— Правда? — Алёна разочарованно хмурится.

— Правда. У него, знаешь, сколько кредитов? Два или три. Один на машину, второй на татуировки, прикинь. Ну и раскулаченные кредитки я не считаю, сама понимаешь. Расплачивается до сих пор.

— А я думала…

— Вот и не думай, — я похлопываю её по руке. — Ты лучше о себе думай. О ребенке. Найди нормального мужчину. С квартирой. С деньгами. Чтобы и тебя, и малыша обеспечил. Мой тебе совет, дорогуша, пока есть время, подложись под кого-нибудь побогаче.

Она молчит. Я вижу, как шестеренки в её голове начинают крутиться. Она пересчитывает свои шансы, прикидывает, стоит ли связываться с Демьяном, если у него нет денег.

— А ты? — спрашивает она неожиданно. — У тебя есть девушка?

— Нет, — честно отвечаю я. — Я свободен. Как ветер.

— И как же ты живёшь без любви? — она придвигается ближе.

— Терплю, — я делаю грустное лицо. — Страдаю… От мозолей на правой ладошке. Но есть же левая, так что я не унываю. Но ничего, прорвемся.

— Бедненький, — она кладет руку на мою. — Может, нам стоит… поддержать друг друга?

О, нет. Только не это.

— Алёна, — я мягко убираю руку. — Ты беременна от моего брата. Даже если он не признает ребенка, я не могу… это будет неправильно.

— Почему? — она надувает губы. — Вы же не кровные родственники. Какая разница?

— Разница в том, что я себя потом возненавижу, — говорю я. — И ты себя возненавидишь. И ребенок, когда вырастет, узнает, что его мама сначала хотела охмурить одного брата, а потом переключилась на второго, пускай и сводного. Это некрасиво.

— Ты прав, — она вздыхает. — Я как-то не подумала.

Неужели, блять!

— Вот видишь, — я встаю. — Ты хорошая девушка, Алёна. Просто запуталась. Иди домой, отдохни. Сделай тест. Успокойся. А завтра придешь снова, и мы все обсудим. Как взрослые люди.

— А Демьян?

— Демьян вернется к утру. Он долго не задерживается на соревнованиях. Не любит.

— Ладно, — она поднимается, поправляет платье. — Спасибо тебе, Вадим. Ты такой… понимающий.

— Всегда пожалуйста, — я провожаю её до двери.

Она берет чемоданы, я помогаю донести до лифта. Дверь закрывается, и я наконец выдыхаю.

— Чтоб тебя, — бормочу я. — Явный же капкан. Как только мужик слышит «я беременна», у него мозг отключается. Хорошо, что я не такой. Н-да, ну и дела.

Я возвращаюсь в квартиру, иду в свою комнату. Достаю телефон. Смотрю на сообщения от Демьяна.

«Я у Сони. Спасибо, брат.»

«Должен будешь, брат.»

Я усмехаюсь. Брат. Мой старший брат, который влез в окно к девушке на третьем этаже, чтобы помириться. Который бросил все и побежал к ней, потому что она написала «давай поговорим».

Идиот. Любовь убивает. Рано или поздно.

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. Вспоминаю Соню. Её светло-серые глаза, когда она с обожанием и трепетом смотрела на Демьяна. Её улыбку, когда она думала, что никто не видит. Её смех, который я слышал из-за стены.

— Она тебя любит, дурак, — говорю я пустоте. — А ты бегаешь от каких-то Алён. Имбецил.

Но в груди что-то ноет. Зависть? Ревность? Или просто тоска по тому, чего у меня никогда не было? Не знаю. В венах будто кровь не бьется, когда не задумываюсь об этой милашке.

Я беру телефон, открываю чат с Соней. Смотрю на её аватарку — смешное фото с толстым рыжим котом на голове. Печатаю сообщение: «Сонь, он хороший. Не гони его. Он тебя любит больше, чем ты думаешь. P.S. Если обидит — скажи, я ему ноги оторву и в задницу засуну.»

Отправляю. Через минуту приходит ответ: «Спасибо, Вадим. Я знаю. И не надо ничего рвать, потому что он мне нужен целым.»

Усмехаюсь. Какая заботливая. Он ей нужен. Не я, увы.

«Тогда береги его. А то у нас на него планы.»

«Какие планы?»

«Сделать из него человека. Ты уже начала. Продолжай в том же духе.»

Она не отвечает. Наверное, целуется с моим братом. Или ругается. Или то и другое одновременно.

Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.

— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.

Застряла же Софушка в моих мыслях занозой…

Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.

— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.

Застряла же Софушка в моих мыслях занозой. Какой это силой меня так прибило?

Я лежу на спине, смотрю в потолок, которого не вижу, и пытаюсь понять, когда же это началось. Когда Хорошева перестала быть просто очередной «девушкой сводного брата» и превратилась в ту, о ком я думаю перед сном, когда никто не видит. Когда её смех — тот самый, искренний, которым она смеётся только с Демьяном — начал царапать изнутри, как кошка, которую не пускают в комнату.

Я не должен о ней думать. Это табу. Неписаный закон, который я сам для себя придумал, но нарушаю каждую ночь. Она — его. Даже если они ссорятся, даже если она злится, даже если смотрит на него волком — она его. Я видел, как она смотрит. С той самой первой ночи, когда я увидел её мастурбирующую в парке, когда она на спор пила с Греховным, и когда Демьян притащил её в нашу квартиру, а я вышел из душа в одном полотенце.

Она смотрела на него так, будто он — всё для неё. И я тогда подумал: «Какого хрена, брат? Откуда у тебя такая… мечта?» А потом Софья сокрушенно накричала на меня. Стояла, растрёпанная, в его футболке, с горящими глазами, и орала, чтобы я надел штаны. И в этот момент я понял — пропал.

Потому что таких не бывает. Таких не встречаешь в сети, не находишь в спортзале, не видишь на плакатах порно-журнала в комнате. Такие приходят раз в жизни. И если ты не Демьян Русланович — они проходят мимо.

Я закрываю глаза, и перед ними всплывает её лицо. Не то, которое она показывает всем — угрожающе-смешливое, с намёком на «отвалите все от меня». А то, которое я видел однажды, когда она сидела на кухне и пила чай, думая, что я сплю. Софья смотрела в окно, и на её лице было такое спокойствие, такая тихая грусть, что у меня защемило в груди. Я хотел подойти, обнять, сказать что-то глупое, чтобы она улыбнулась. Но я не подошёл. Потому что если бы я подошёл — я бы уже не смог уйти и разорвать цепкий обруч объятий.

Она пахнет цветами. Не приторными, не парфюмерными, а настоящими — теми, что растут в поле, где никто уже давно не косит траву. Я запомнил этот запах, когда Хорошева проходила мимо меня в коридоре. Он остался в воздухе, как след от выстрела — тонкий, едва уловимый, но такой, что хочется вдохнуть снова и снова, пока сознание не потеряешь.

А её глаза. Серые, дымные, с темными искрами, которые загораются, когда она злится. Я видел их в упор, когда она замахнулась на меня. И в тот момент я не боялся, что девушка ударит. Я боялся, что она заплачет. Потому что её слёзы — это то, что я не смогу вынести. Лучше пусть бьёт. Лучше пусть ненавидит. Только бы не плакала.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. На подушке пахнет гелем для душа — моим, мужским, без дурацких отдушек. Но мне хочется, чтобы пахло ею. Цветами и полем. Хочется чувствовать её тепло, касаться шелка волос, забыться с ней.

— Ты мудак, Вадим, — шепчу я в темноту. — Конченый мудак.

Она никогда не будет моей. Даже если Демьян исчезнет — она будет ждать его. Я видел, как Софья ждала. Сидела на подоконнике, смотрела в окно, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня разрывалось сердце. Она ждала не меня. Она ждала его. Всегда только его.

А я — я тот, кто открывает дверь, когда Софья заходит в аудиторию, даже не замечая меня. Тот, кто подкладывает конфеты на кухню, чтобы она чувствовала себя как дома. Тот, кто молчит, когда она плачет из-за него. Тот, кто делает вид, что не замечает, как сердце разбивается каждый раз, когда она так искренне улыбается ему.

Знаешь, в чём самая большая ирония? Я сам привёл её к нему. Я сам показал ей видео, думая, что она уйдёт. Думал, что если Соня узнает правду, то разлюбит его. Но она не разлюбила. Она простила. Потому что она — настоящая, всепрощающая. Потому что её любовь — не та, что ломается от грязи прошлого. А моя любовь — та, что остаётся за кадром. Как человек, который держит камеру, пока другие целуются.

Я сажусь на кровати, включаю ночник. Свет падает на стены, на плакаты с девушками, на компьютер с невыключенной дотой. И я чувствую, как пусто здесь. Как пусто внутри.

Я ложусь обратно, выключаю свет. В темноте легче думать. Легче признаваться себе в том, что никогда не скажешь вслух.

Несуразно, обидно. Вскружила голову, не спросив, и действительно застряла в моих мыслях, как противная болючая заноза. И каждый раз, когда я пытаюсь её вытащить — она входит только глубже. Я уже смирился. Я уже привык. Я уже научился жить с этим чувством — с тем, что всегда буду на втором плане.

Когда в очередной раз Хорошева останется у нас в квартире, я просто натяну безразличную маску ледяной усмешки:

— Здравствуй, прекрасная Софушка, — скажу я.

— Привет, Вадим, — отстраненно и холодно ответит она.

И этого будет достаточно.

Потому что иногда быть вторым — это тоже счастье. Просто другое. Просто тихое. Просто то, о котором никто не пишет в романах. А если и пишут — то в главах, которые просто перелистают до интересного момента с главными героями.