Как только подруги, уставшие и как будто снова постаревшие, приблизились к дому, мадам Пэн крикнула: «Окно!» – и рысью помчалась к подъезду.

Окно в квартире мадам Пэн было распахнуто настежь. Людвиг вырвал поводок из рук хозяйки и ринулся за мадам Пэн. Мадам забыла про лифт и резво поскакала по ступенькам, так что пес со своей старческой одышкой еле за ней успевал.

– О господи, что еще? – пробурчала Барбарис и поковыляла за подругой и псом. – Пожалуй, я пойду помедленнее. Может быть, без меня все как-нибудь разрулится…

Когда она доплелась до квартиры мадам Пэн, то увидела: Людвига, который поставил лапы на подоконник и обнюхивал его, крысеныша, который беспокойно носился по крыше пустой клетки, свою подругу, совершенно убитую горем, и невозмутимого кота. Кот сохранял спокойствие и флегматично взирал на всю эту суету, восседая на краешке подоконника. Потом он демонстративно спрыгнул на пол и брезгливо потряс задними лапами.

– Клетка пуста! – объявила мадам Пэн, глядя на подругу умоляющими глазами.

– Да, я вижу.

Обе подруги плюхнулись в кресла и погрузились в раздумья.

– Как думаешь, помог ему кто-нибудь или он сам выбрался? Я слышала, что крысы умные и хитрые… – подала голос Барбарис.

– Это что-то новенькое. Ты говорила, что крысы – это всего лишь крысы…

– Не перебивай! Я слышала, что крысы могут догадаться, как открыть клетку, поэтому на их клетках очень крепкие крючки.

– Да, только он не крыса, а мальчик величиной с карандашницу. И чтобы открыть окно, ему нужно влезть на самый верх и потянуть шпингалет с такой силой, какой даже мне иногда не хватает.

– Тогда… ни одной приличной мысли мне в голову не приходит. Пойду сварю нам кофе.

– Думаешь, поможет?

Людвиг прекратил изучать подоконник и поплелся к кошачьей миске.

Только тут мадам Пэн разглядела на полу, возле подоконника, клочки кошачьего пуха.

– Кот, подойди ко мне! Посмотри на меня. Ты что, сражался с кем-то?

Кот гордо задрал оцарапанный нос, потер припухший глаз и уставился на хозяйку. Выдержав ее взгляд, он мигнул одним глазом и с достоинством вышел из комнаты. Да, он сражался, но вовсе не из-за того существа, которое не опознается ни как крыса, ни как человек. Он сражался за имущество мадам Пэн. Клетка – это все-таки имущество, которое стоит на хозяйской (а значит, и на его, кота!) территории.

«С кем может сражаться кот? С мышами и с крысами, конечно. С людьми он драться не будет, а собак вообще игнорирует», – рассуждала мадам Пэн.

– Так вот… – продолжала Барбарис, наблюдая за кофейной пенкой, – если мальчишку утащили через окно, то как похитители смогли открыть его с той стороны? Даже если это были бы люди.

– Похоже на детектив… Не знаю… Так ты считаешь, что это были не люди?

– Мы с Людвигом обнаружили следы крысиных лап, ими весь подоконник утоптан. Но я считаю… нет, скорее всего, я сумасшедшая, но… Я считаю, что это были те… в камзолах.

– А чего ты шепчешь? – удивилась мадам Пэн.

– Не знаю. Они такие странные, эти крысиные тени… Жуткие. Будто оборотни.

Барбарис только на минуту отвлеклась от кофе, чтобы многозначительно посмотреть на подругу. Раздалось шипение, плеск – и следом пряный горьковатый запах сбежавшего кофе.

– Ай! – схватилась за ручку турки Барбарис. – Ну ничего, кое-что у нас осталось!

Она разлила остатки по миниатюрным чашкам.

– Ох, люблю я эти твои чашки! Английский фарфор девятнадцатого века! Какая сдержанная роскошь, какое изящество! Не чашка, а картина.

– Что-то ты распелась. О чем-то хочешь спросить?

– А какое клеймо: две скрещенные шпаги и корона!

– Спрашивай уже!

Барбарис осторожно взглянула на подругу.

– Хотелось бы знать… Что случилось с отцом этого белобрысого… этого Гоши? И почему Гоша так упорно преследовал тебя, считая ведьмой? Может быть, это нам как-то поможет. Может быть, эта фамильная тайна как-то связана с… не знаю… с последними событиями?

Мадам Пэн тоскливо смотрела на клетку, на разбросанные мелкие игрушки, порванный гамак, на рассыпанное поле опилок с бороздой посередине. Мальчика явно выволокли из убежища и тащили по подоконнику, а у мадам сердце сжималось, когда она это представляла.

Крысеныш с красной ниткой на шее сидел наверху клетки, замерев и прижав лапы к груди. Казалось, он был в шоке.

– Может быть… – устало прошептала мадам Пэн. – Но сейчас меня беспокоит другое: я скрывала в своем доме чужого ребенка. Теперь этот ребенок пропал. Надо было сразу обратиться в полицию! Может, еще не поздно?

– Давай-давай! – оживилась Барбарис. – А что ты им скажешь, интересно?

– Ну-у… Правду, например…

– Правду? Тогда сразу обратись не в полицию, а в психушку! Пиши так: «Мой сосед превратился в крысу. Я узнала ребенка в этом обличье и приютила, запихнув его в клетку. Родителям я ничего не говорила, чтобы не волновать их, и написала им ложные эсэмэски. Я ждала, что мальчик сам как-нибудь расколдуется или я выясню, как его превратить обратно. Я с моим ручным крысенком и моя подруга со своим водолазом решили провести собственное расследование. Точка».

– Кошмар!

– Конечно, кошмар!

– Я не об этом, ты забыла положить корицу.

– Извини уж, я сегодня немного не в себе, – обиделась Барбарис.

– Ну хорошо… Давай вернемся лет на двадцать назад. Экскурс в историю. В то время я преподавала английский уже лет… несколько и у меня был достаточный опыт, чтобы понять, что с этим мальчиком что-то не так…

– Ты имеешь в виду…

– Да. Гошиному отцу тогда было около двенадцати-тринадцати лет…