Глава 17

Утром поднялся гвалт, рабыни кричали и плакали, а те, кто постарше, обещали конец света — ведь сегодня Краяна не поднялась с циновки, а старая карга вставала всегда: и в самый зной, и в болезни, и в голод. Одна из помощниц старухи, осознавая, что ее привилегированный статус закончился, попыталась было обвинить Кару в смерти Краяны, но вмешалась Хильма, заткнув недовольных. Главная по бараку тоже была не ложкой делана и тонко чувствовала, куда дул ветер. Рабыням требовалась новая Краяна, та, одно существование которой будет обещать, что завтра наступит. Тем более что, выделяя Кару, старая ведьма сделала все, чтобы ее место заняла новая.

Однако Каре пришлось всех разочаровать.

— Сегодня пойду на Колпачный бой, — сказала она Хильме. — Желаю тебе пройти этот ад и остаться в живых.

— Никто из наших на боях не выживал, — кивнула ей главная, которая по глазам поняла, что Кара решения не изменит. — Даже воительницы из Кеджара. Женщинам редко дают больше двух боев, а поставить против тебя могут и зверя, и даже болотника. Не ходи.

Хильма напряглась, когда Кара к ней потянулась, но все же не отстранилась и обняла девушку в ответ.

— У меня есть игла, — сказала потрепанная альфарка, одна из последних выживших, кто приехал вместе с Карой.

— Глянь какой наруч, — Хильма покопалась в тряпках под циновкой и достала доспех на руку. Одним богам было известно, как она умудрилась его сохранить.

Через минуту перед Карой лежала заостренная ложка, сломанный гребень для волос с двумя зубцами и щипцы для стрижки ногтей — последние особенно ей понравились.

Не найдя слов, она поклонилась рабыням, остающимся в бараке, а потом пододвинула «сокровища» к ним обратно:

— Когда выберусь, о вас не забуду. Готовьтесь к сегодняшнему вечеру. Эти штуки пригодятся вам больше, чем мне.

— Ты сказала «когда», а не «если», — повторила ее слова Хильма. — Я это запомню. И буду готова.

— Постарайтесь не умереть, когда все начнется, — сказала на прощание Кара.

— Я умру сегодня? — бросила ей вдогонку старшая по бараку, но Кара оставила ее вопрос без ответа. Хватало того, что она видела смерти остальных. Это значило, что как бы ни закончился бой лично для Кары, болотный лагерь смерти доживал свои часы. В будущем замаячила дверь, которая могла освободить многих, но лестница, к ней ведущая, казалась непреодолимой. Кара не хотела знать, дойдет ли Хильма до той двери, или ступени под ней обрушатся. А вот про себя она такую правду узнать бы не отказалась, но кто ж ей скажет?

Вечером, воткнув очередную кость в грязевой вал, Кара подошла к Усаю, который уже приготовил плеть для удара за то, что рабыня нарушила границы.

— Заявляюсь на Колпачьи бои, — сказала Кара, повторив, как ее научила Хильма. — Сегодня.

Усай ничего не сказал, но, схватив девушку за руку, вырвал ее из толпы рабынь, направляющихся к кухне.

— Сначала драться, потом есть, — то ли рассмеялся, то ли заплакал болотник.

Из-за тряпок, намотанных на лице, никогда нельзя было понять в точности, что они говорили. Кажется, Усай даже обрадовался, что Кара решила умереть. Возможно, он интуитивно чувствовал в ней морта.

Усай повел Кару сам, периодически тыкая ее в спину кончиком кнута. Не бил, и то хорошо. Сама она чувствовала себя странно. Смерть Краяны была для нее рядовой, одной из многих, мимо которых прошла Кара, но все же стала тем лезвием, которое обрезало последнюю нить в толстой веревке, соединяющей ее с обществом людей.

Ступая по грязи навстречу багровому диску солнца, уже коснувшемуся земли, Кара как никогда остро чувствовала себя мортом. Отрицать свою сущность всегда тяжело. На этих болотах она лишилась здоровья, душа ее очерствела, а мысли покрылись коркой, спрятавшись от совести и сложных вопросов мира. Прошлое осталось в тумане, но часть себя Кара все-таки нашла. Эта часть вопила, что ей в первый же день нужно было узнать про бои и отправиться туда немедленно. Глупо было надеяться на предателя-рыцаря, который присваивал себе клуатоны, глупо было ждать свободы от купца, который торговал со всеми — и с повстанцами-мортами, и с их врагами — рыцарями Ордена Сантаны. Ягар учил ее надеяться только на себя, и Кара чуть было не забыла его уроки.

Она почувствовала запах крови раньше, чем увидела побоище. Когда Усай привел ее на площадку у леса, Колпачьи бои уже начались.

Кара умела драться в уличных потасовках, но и только. В стычках с девицами из деревенских она даже порой выходила победительницей, что до парней из Нижнего, то Каре всегда удавалось убежать, когда дело грозило обернуться проигрышем. Встреча с рыцарями Ордена Сантаны, когда она вздумала махать кулаками, привела к тому, что ее ранили, хотя, не будь Лэйна, все могло закончиться хуже. Когда ее везли в фургоне на Болота Кальмы, воительница из Кеджара с легкостью отобрала у нее сапоги. Кара тогда вовремя поняла, что сохранить целыми руки и ноги, важнее обуви.

Неделя, проведенная в рабстве на Болотах, не сделала ее ни сильнее физически, ни крепче духом. Лишь пробудила что-то древнее, глубоко спрятанное, злое. И чести это злое ей не делало. Более того, Кара его боялась. Но без Тьмы шансов на этих боях у нее не было, а потому Кара отчаянно искала компромисс. Искала и пока не находила.

Чем ярче горит факел, тем быстрее выгорает. Кара знала, что могла открыть Тьме внутри себя все двери, но сгорела бы вместе с той Тьмой за секунды. И все же мрак, живший в потаенной части ее души, оставался последней надеждой.

Площадка, где дрались рабы, была окружена канавой, усыпанной тлеющими и горящими углями. Граница была условной, но стоило кому-нибудь изнутри преступить ее, и в ногу, руку или голову нарушителя летела стрела бдительных стражей, наблюдавших с башен. Большинство болотников расположились на скамьях вокруг своеобразной арены, но некоторые приехали на буйволах и остались сидеть, глядя на побоище с высоты их спин.

Воздух, как и повсюду на Болотах Кальмы, был полон запахов стоячей воды, ила, плесени и гнили, но среди всего этого зловония отчетливо выделялись нотки свежей крови. Противная морось, начавшаяся после полудня, секла тела и лица. Слышались шлепанье ударов по мокрым телам, чавканье тех, кто барахтался в грязи и пытался подняться, изредка раздавался лязг оружия. Болотники никогда не напоминали Каре ни альфаров, ни мортов, сейчас и подавно показались каким-то племенем демонов, которые развлекались тем, что наблюдали, как один человек убивает другого.

Тем временем на площадке здоровый раб, напоминающий больше охотника брага, чем альфара, поднимал и опускал кулак, похожий на молот. Между его крепкими ляжками была зажата голова женщины-кеджарки. Кулак брага давно превратил ее лицо в месиво, но продолжал методично перемалывать кровавую кашу, так как ноги и руки несчастной все еще дергались. Предсмертные судороги сотрясали тело кеджарки, которая уже давно была в беспамятстве. Кара отвернулась, так как увидела, что рабыне предстояло очнуться через три минуты, испытать адские муки и умереть через семь минут от болевого шока.

Усай толкнул ее к рабам, которые должны были сегодня драться, и Кара поняла, что уступает всем и в весе, и в росте, да и в боевых способностях тоже. Из небольшой группы смертников на нее смотрели три женщины — все рослые кеджарки, и пятеро мужчин-великанов. На их телах было довольно отметин, говорящих о выносливости, смелости и участии во множестве сражений. В Болотах Кальмы они оказались выброшены на обочину жизни, но снова собирались бороться. Ни иглы, ни щипцы, ни заостренные ложки, которые предлагали Каре рабыни из ее барака, не помогли бы продержаться против этих «детей войны». У нее был только один шанс и назывался он Тьмой. В этой Тьме не было жалости или сострадания, лишь холодное бездушное знание конца. Открыв дверь своего мрака как можно шире, Кара старалась не смотреть на людей, чтобы случайно не отразить в своих глазах время их смерти. Ей отчаянно хотелось взглянуть на собственное отражение, увидеть, успеет ли она осуществить то, ради чего осталась жить, но тайна своей смерти Каре была неподвластна.

— Коротышка сломанный нос, — окликнул ее Усай. — Твой выход.

Кара вздрогнула, удивившись, что время настало так быстро. С площадки уносили мертвую кеджарку с кровавым месивом вместо лица, убивший ее раб уходил сам, но качался. Воительница успела его ранить. В толпе зашептались, что Крарху осталось всего два боя, но судя по тому, как сильно он хромал, следующий поединок мог стать для него последним. Так как Кару привели поздно, то она думала, что и биться ее отправят после всех, кто ждал сейчас своей очереди. Однако болотник Усай крепко ее невзлюбил. Ему не терпелось насладиться ее мучениями. Впрочем, так даже лучше. Пусть все случится скорее.

— Удачи, — неожиданно прошептал раб-великан, который стоял рядом. Увидев сочувствие в его глазах, Кара тоже решила его поддержать:

— У тебя еще пять лет жизни! — сама удивилась она тому, что увидела. — Умрешь не сегодня.

— Будь ты проклята, ведьма, — обругал он ее в ответ, на том и расстались.

Тщедушная Кара в рваной юбке, длина которой уменьшилась до колен, и в дырявой рубашке без рукавов смотрелась жалко рядом с кеджаркой — еще одной воительницей, которую болотники выставили против нее. Кеджарка была выше Кары на голову, с раскачанными плечами и таким торсом, что, наверное, могла лежа поднимать полную бочку пива, зажатую между ног. Воительница явно готовилась к бою, так как он должен был стать ее последним. Дальше либо смерть, либо свобода. Женщина заплела волосы в косы, нанесла на лицо боевые узоры Кеджара и вымыла тело. Две полоски относительно чистой ткани прикрывали грудь и бедра. Там, в далеком прошлом Кары подобное оголение вызвало бы шок даже у Стафии, но на Болотах Кальмы голое тело могло вызвать лишь боль. Незащищенная кожа — полотно для кнута Усая и корм для москитов.

Кара взглянула на садящееся солнце. Возможно, последнее в этой ее жизни. Светило едва виднелось сквозь клубы дымящихся костров, которые развели вокруг арены болотники. Заботились они не о рабах, и даже не о себе, так как их странные тела были закутаны в плащи и длинные куски плотной ткани. Хозяева болот берегли буйволов, к которым относились с куда большим трепетом, чем к рабам.

— Ты! — Усай ткнул пальцем в кеджарку, которая тем временем извлекла из своей мудреной прически нож. — Твоя последняя драка.

Воительница торжествующе улыбнулась.

— У тебя две битвы, — на этот раз Усай тыкал своим замотанным в тряпки пальцем в Кару. — Без оружия.

Толпа возмущенно загудела. Всем было плевать на Кару, но Усай только что нарушил собственные правила о боях без правил, и участникам, вернее, смертникам, не могло это понравится. Кара тоже немного растерялась. Не то чтобы она ждала поблажек, но две битвы давали только рабам-мужчинам и кеджаркам-воительницам. Ни к первой, ни ко второй категории она не относилась.

Медленно выдохнув, Кара заставила себя успокоиться. Она ведь сюда, вообще, не драться пришла. Тьма клубилась в сердце, заполняла голову.

«Хорошая, сильная кровь, — шептала Тьма. — Вот бы их всех на Купол. А ведь он неподалеку. Мортовских алтарей много на Болотах Кальмы. Бои здесь велись тяжелые, альфары не отступали, приходилось строить больше алтарей и гнать на них смертников со всех концов мира».

Кара тряхнула головой, разгоняя кровавый туман. Ей весь мрак был не нужен, черпнуть бы чайной ложечкой, да не устроить водопад, который зальет мир новым океаном зла и крови.

«Не используй жэрэмэ, Кара, — сказала Тьма голосом Ягара. — А вдруг ты умрешь уже завтра?»

— Ты паршивая собака, что жрет трупы на поле битвы, — выплюнула кеджарка в ее сторону. — Я сейчас услышу запах твоей крови.

Кара внезапно успокоилась. Из двух страхов — воительница-кеджарка и Тьма внутри самой Кары, последний был страшнее.

— Если я и помру, то только после тебя, — ответила Кара, уставившись в жирную грязь у себя под ногами. — Такая уж я родилась, всегда умираю последней.

Это Тьма сказала ее губами, но Кара не противилась. Скосив глаза на собственные пальцы, она увидела, что они почернели — прямо, как у Асхара, когда тот показывал фокусы с огнем. Только Каре было не до фокусов. Она уже взглянула в глаза дьявола и жалости там не увидела — ни к себе, ни к миру.

— Все кончится быстро, — прошептала Кара. — Если хочешь, чтобы твое имя помнили после смерти, можешь его назвать. Ведь через минуту ты умрешь.

Кеджарка побежала на нее с криком, размахивая ножом, сделала обманное движение, будто собиралась атаковать слева, но ударила снизу, намереваясь вспороть противнице живот. Тут и случился момент, которого ждала Кара. Когда кеджарка к ней мчалась, капли грязи взметнулись из-под ее ног и брызнули во все стороны, в том числе, и на кинжал. То была прекрасная, жирная грязь, наполненная тиной, землей, останками растений, животных и… людей. К людскому праху Кара и прицепилась.

В той капле, что прилетела на лезвие ножа, были частицы четырех человек. Кара почуяла их, как собака дичь, обняла, потянула и подчинила. У нее оставались секунды, когда частицы мертвецов соединились, протянувшись грязевыми струйками к кинжалу. Еще миг — и лезвие выскользнуло из рук кеджарки, упав на площадку. Все произошло так быстро, что вряд ли кто-то заметил, что именно произошло: как грязевое щупальце захватило нож, втянуло его в себя, а затем рассеялось по земле. Для воительницы случившееся было подобно тому, что нож буквально вырвали из рук.

Кара знала, что другого шанса не будет, и что в следующий раз Тьма потребует больше жертв. Потому не медлила. Выбросила руку навстречу противнице и со всей силы воткнула кулак той в горло, выбрав место, наименее защищенное мышечным корсетом, который у кеджарки был великолепен. Воздух вырвался из груди женщины с шипением. Противница дернулась, схватившись за горло, а Кара была уже позади. Размахнувшись, она саданула кеджарку под колено — одно, потом другое. Та захрипела, сплюнула кровавую слюну и упала.

Чувствуя, что дверь с Тьмой распахнулась шире, чем она того хотела, Кара попыталась одуматься, но выбор по-прежнему был только один — смерть. Схватив кеджарку за запястье, она резко дернула. Раздался громкий треск, и рука вышла из сустава, а площадка огласилась отчаянным криком боли. Кара не сразу поймала себя на мысли, что ждала этого вопля с начала боя. И еще она вдруг поняла, что можно было противницу не калечить, а убить сразу. Осознав же, не знала, что делать с этим новым для себя ощущением. Ей было… приятно. Вывихнутая рука кеджарки торчала вверх под неприятным углом, багровый край солнца проливал кровавые реки затухающего света на мир, где в сердце Кары пробуждалась Тьма, занимая свое привычное место. Лица рабов и болотников слились в один лик смертника, и Кара вспомнила нечто коренное, мортовское: все люди делились на тех, кто держит нож, и тех, кому этот нож перерезает горло.

Тут кеджарка заткнулась, прекратив музыку боли, сладкую для слуха Кары во Тьме, и с белым, как мука, лицом стала подниматься, скаля окровавленные зубы.

«Заканчивай, — велела Тьма в Каре. — Нас ждет Саргуль».

Кара очнулась в полной тишине, в которой звук крови, падающей с кончика ножа в грязь, звучал слишком громко.

«Остался еще один, и мы свободны. Или одна. Нам-то какая разница».

— Второй бой и можешь забирать Золотой колпак, — сказал голос из тумана.

Усай или другой болотник — Кара не разглядела. Солнце село, мир погрузился во тьму, с которой с трудом справлялись факелы у площадки, а пелена мрака окутала саму Кару, с каждой секундой проникая в нее все глубже.

— Второй бой прямо сейчас, — она отчетливо узнала голос Усая.

Снова раздался ропот голосов, потому что рабы дрались не подряд, а чередуясь, и это вновь было нарушением правил боев без правил. Но Кара даже обрадовалась, не сдержав улыбки. Видимо, она получилась жуткой, потому что заткнулись все: и рабы, и хозяева.

Она интуитивно почувствовала — что-то не так, и лишь потом обернулась.

На другом краю площадки стоял Лэйн. Его привели, пока она дралась с кеджаркой, и его появление называлось ударом исподтишка, в спину. Лэйн выглядел оболочкой себя прежнего, пожалуй, даже хуже, чем, когда его ранила Синеглазка на Лысой сопке.

На Кару он не смотрел, да и меч свой держал так, будто пальцы принадлежали не ему. Будто он заранее извинялся, что сейчас проломит ей грудную клетку своим огромным клинком. Грязь и кровь — свежая и запекшаяся, покрывали бывшего рыцаря с головы до ног, а значит, за этот вечер он уже дрался. По словам Зорфуса, Лэйн уже не первый раз принимал участие в сражениях, а раз стоял перед ней живым, значит, выходил победителем. Мужчинам-рабам назначали, порой, и до десяти боев. Кто знает, может, Лэйну сейчас предстоял его последний поединок?

Душа Кары камнем ушла на дно. Вся поза Лэйна говорила о том, что компромисса у них не будет. Ноги попытались нащупать опору, но почвы там не было. Каре предстоял выбор из двух вариантов: его смерть, ее смерть. А ведь она так и не узнала, почему он ее предал.