Решено, она уходит из газеты, оставляет президентский пул, и с апреля начинает работать в аппарате Соренсена. Через год у нее наберется достаточно материала для книги – будет мировой бестселлер, если Джек победит на выборах. А если Джек проиграет – тем более.
Но надо сказать отцу, думает она. Отец вернулся сам не свой из России.
Дженнифер предупредила по телефону, отец винит во всем Бобби и Джека – из-за этого своего сумасшедшего московского брата, которого надо было забрать еще в прошлом году. Если он затеет войну, как ему свойственно, все полетит к чертям. Решено, она с ним поговорит. Заедет по дороге из Вашингтона.
Когда дочка приехала, он взбивал на кухне белки. В синем фартуке с розочками.
– Папа, что ты делаешь?
– Белки взбиваю. Будет суфле со сморчками, как у дяди Макса в «Барбареско».
– Ты сам это делаешь? А Дженнифер?
– Кулинария – мужское дело. Если говорить о высоком искусстве.
– Золотце, – крикнула Дженнифер из столовой, – для чего я, по-твоему, выходила замуж? В нашей семье женщина в последней раз стояла у плиты при Плантагенетах.
– Почтеннейшая публика! Перед вами образец пресловутого британского юмора!
– Нет, ну правда, папа? У вас Олимпия получает больше, чем я в президентском пуле. Ей что, нельзя поручить?
– Олимпия получает много, потому что знает, когда браться за дело, а когда нет.
– Но, если даже так, папа, почему вручную? У вас вся кухня забита разными электрическими штуками, а ты взбиваешь этим венчиком, как из туалета.
– Это не венчик, а метелка. Вы, молодежь, ничего не понимаете ни в венчиках, ни в суфле. Макс учит, что качество взбитым белкам придает не просто механическое движение, а живое колебание руки. Элси, это как в политике – я взбиваю не ради результата, далось оно мне, это суфле! – я взбиваю ради процесса.
– Как в политике.
– Да, как в политике. Я буду взбивать, даже если все остальные предпочитают зажмуриться и ждать, когда все само рассосется.
– Это о чем? Я что-то важное пропустила?
Все это время он продолжает крутить своей метелкой. Но тут останавливается.
– Дженнифер меня готова продать на органы, чтобы семье была хоть какая-то польза.
– Ха-ха, – говорит Дженнифер. – Вот это не британский юмор, золотце, это образец того, как шутят магнаты, влезающие на старости лет в политику.
– Ну вы даете, вообще! И вы молчали? Но это же сенсация, ребята! Папа, не обижайся, но очевидно, что у тебя диссоциальное расстройство личности. Если тебя показать врачам, это продвинет их понимание того, как работает человеческий мозг.
– Вот! Хватило пяти минут, чтобы мы продвинулись от тонкого британского юмора до заключения специалиста. Элси, бросай ты этот президентский пул и вспомни о своем дипломе психолога.
– Обязательно, папа. Кстати, я и так собираюсь бросить. Буду работать в администрации у Соренсена, заниматься анализом иностранной прессы. Надеюсь сопровождать президента в его европейских турне. Вот, специально заехала вам рассказать.
– Как мило, – говорит отец. – Как мило, ты слышала, Дженнифер? Ладно. Раз вы не дали мне сделать это чертово суфле, давайте позовем Олимпию и попросим ее пожарить стейки. Я знаю, у нее есть хороший кусок вырезки в кладовке. Как насчет шатобриана со сливочным соусом?
Пока Олимпия готовит ужин, они устраиваются в гостиной. Горит, потрескивая, бревно в камине – для уюта, не для тепла. Уже весна, совсем не холодно, скоро магнолия расцветет. Вся семья в сборе. Авель делает всем по коктейлю. Американская мечта – сухой мартини, бурбон со льдом, апельсиновый сок и немного лайма. Они все довольно давно не виделись, можно поговорить о тысяче разных вещей, но Элси не так легко сбить со следа.
– Непонятно, – говорит она, – с чего это вдруг ты полез в политику?
Это Дженнифер начала, и пожалуйста – прощай, тихий вечер. Авель чувствует, лучше сказать. И говорит:
– Ну надо же кому-то защитить страну от твоего шефа.
– Соренсена?
– Да при чем тут Соренсен? Твоего будущего работодателя, главного шефа. Того, кто ради своих амбиций узурпирует власть и навязывает этой стране диктатуру пролетариата.
– Твой отец собрался в крестовый поход, – говорит Дженифер. – Создает медиахолдинг, скупает телеканалы и радиостанции в ключевых штатах. Все ради того, чтобы остановить Кеннеди. Авель, дорогой, это ничего, что я с твоей дочерью поделилась?
Вместо ответа он декламирует наизусть:
– «В один прекрасный день пришло уведомление, что на всю его собственность наложен арест в связи с обвинительным заключением, вынесенным по делу о неуплате налога трехлетней давности. Официальное уведомление, оформленное в строгом соответствии с законом. За исключением того факта, что никаких недоимок никогда не существовало, а судебное разбирательство и вовсе не имело места». Эйн Рэнд, для тех, кто не понял: «Атлант расправил плечи». Хочешь знать, что будет, если Кеннеди добьются успеха? Вот что-то в этом роде. Ну и как я, по-твоему, могу к этому относиться?
Дочь говорит:
– Это фашистская книга, папа. Ничего общего с тем, к чему стремится президент. Вот из-за того, что ты такое бессистемно читаешь, у тебя и путаница в голове. Лучше бы ты Бертрана Рассела почитал. Джек и Бобби – как Бэтмен и Робин для взрослых. Я даже не знаю, с кем их в истории сравнить… ну, может, с Петром и Павлом только. Это люди, чье призвание из хаоса, грязи и неотесанных камней построить Град сияющий на холме, Изумрудный город!
Отец говорит:
– Довольно двусмысленное сравнение, не находишь?
– Вот этот твой скептицизм, папа. Это тебя вирус стяжательства испортил, которым ты заразился в силу жизненных обстоятельств. Заразился, и никак не вылечишься!
Ну, в общем, тот еще получился семейный вечерок!
Потом они едят шатобриан, действительно исключительный, и пьют какое-то особое вино, Элси пытается свести разговор на то, что произошло в Москве, но Дженнифер делает ей знак глазами, и она умолкает. По телевизору фоном бубнят говорящие головы, толкуют о недавнем ракетном кризисе, ведущий включает врезку – президент принимает меры против подрывной деятельности кубинских эмигрантов; содержание папской энциклики создает надежный фундамент для диалога Кеннеди и Хрущева; мы обязаны прекратить ядерные испытания в атмосфере и за ее пределами, включая космос.
Авель, забывшись, говорит вслух:
– Ну вот опять! Я уделаю эту сволочь.
Дженнифер слышит.
Его дочь слышит.
Они вместе с ним за обеденным столом и все слышат.
Очень некстати вышло.
Он надеется, что она забыла, но на следующий день, когда они вдвоем, она спрашивает:
– Папа, ты меня любишь?
– Конечно люблю! Больше всего на свете. А как иначе?
– Нет, папа, ты не понял. Я не так спрашиваю, что вот любишь – не любишь, или как обычно говорят: люблю тебя, и я тебя! – а вот любишь ли ты меня больше, чем то, что уже для себя решил? Можешь ли ради любви ко мне отказаться от того, что задумал? Потому что для меня это важно узнать, папа!
Он смотрит на нее. Она похожа на мать. Ему так повезло, что она у него есть. Он говорит:
– Я люблю тебя больше всего на свете, Веснушка. Гораздо больше, чем себя, больше своей жизни, и памяти, и планов, и вообще всего. Я тебя так люблю, что трудно себе представить. Чего ты хочешь? Давай, выкладывай.
– Папа, не трогай Джека Кеннеди! Я знаю, у тебя есть причина и ты можешь, если захочешь, и поэтому я тебя специально прошу – не надо тебе его трогать! Да, он легкомысленный, ветреный, амбициозный, закомплексованный нарцисс, я все про него знаю, знаю, какой он упертый, опутанный кучей предрассудков и обязательств, которые сам для себя и выдумал, но так уж получилось, что я его люблю, он мой любимый человек, и все, что я хочу, это побыть с ним рядом, пока возможно.
Разве это плохо – желать добра тому, кого любишь?
Девочка уехала, и он не знает, что делать.
Он только начал разгоняться, а тут она. И приходится останавливать на ходу. Но раз он обещал, придется уж держать слово. С ее матерью у него было то же самое.
Тут звонит Мойра, Мотина жена. Говорит, Моте сделали операцию, он уже дома. Пока был в палате интенсивной терапии, посещать его было нельзя, но теперь можно. Очень просит приехать. Мойра заплакала, но быстро справилась и повторила: «Приезжай, пожалуйста, он ждет». Авель спросил, какой прогноз. Две недели, три. Доктор сказал, вряд ли больше, но может затянуться, иногда затягивается. Авель спросил: есть ли боли?
– Господи, Авель, – сказала она, – да все у нас есть, весь букет, даже и не спрашивай. Ему дают морфий все время, он сказал, если ты приедешь, то чтобы перестали, хочет встретить тебя с ясной головой. Так ты, если соберешься, позвони, скажи точное время, чтобы ему зря без морфия тебя не ждать.
Как поленом по голове!
Авель сказал: «Ладно, завтра же и приеду». – «Лучше тогда с утра, часам к десяти, – сказала она. – Если тебе удобно». К десяти было как раз неудобно, но он сказал: «Хорошо, к десяти. Что-нибудь привезти?» – «Нет, ничего не надо, только повидаться. Он тебя будет ждать, приезжай». Авель сказал: «Конечно приеду».
Они редко виделись последнее время, потому что Мотя действовал ему на нервы. Теперь стало ясно, что, когда Моти не станет, это будет болеть. Даже несмотря на другие боли.
У Моти пахло больницей, из музыкальной комнаты вынесли лишнюю мебель, вместо рояля поставили крашеную больничной краской кровать с приборной панелью у изголовья, рядом стойку для капельниц и кислородный аппарат. Кровать развернули так, чтобы Мотя мог смотреть в свой ухоженный цветущий садик с фонтанчиком и птичьей кормушкой.
Авель подошел.
– Аллилуйя! – сказал Мотя дребезжащим голосом. – Услышал Господь моление мое; я изнемог, и Он помог мне! Раз ты пришел, Авель, значит дело плохо. Только скажи, отчего я радуюсь?
Авель его давно не видел, и теперь ему стало не по себе – Мотя потерял сотню фунтов, не меньше. Голова была совершенно лысой, из носа и из руки торчали трубки, но Мотя так обрадовался, так счастливо улыбался, что думать о плохом не хотелось.
Мойра принесла им чаю, проверила дыхательный аппарат и сказала, что будет рядом, зови, если что-то понадобится.
– Видишь, Авель, что у меня? – Мотя показал ему ветхую записную книжку. – Папины рецепты. Послушай, как хорошо:
«Цветки крывавника собрать, заполнить более половины куба, залить водой до всплытия первых лепестков. Перегонять обычным способом. В лейку, через которую стекает продукт, положить чистой ваты. На ней осядет голубое растительное масло. Жидкость эту нужно вытиснуть в спирт, вымачивая даже и вату, пока не выделится весь экстракт. Это придаст водке прекрасный голубой цвет, а также запах приятный и полезный, особенно для тех, кто страдает геморроем». Прекрасно, правда? Почему мы тут так не делаем? Ты знаешь, как по-английски крывавник?
– Я и по-русски-то не знаю, – сказал Авель.
– И я не знаю, – сказал Мотя. – Обидно, да? Все времени не хватает, а потом хватишься, и поздно уже. Ты сам-то как, Авель?
Авель сказал:
– Да что у меня может быть? Все то же самое.
Мотя не отставал и пришлось рассказывать, что все хорошо, и в бизнесе, и в личной жизни, что все передают ему привет и желают поправиться.
– Ну, – сказал Мотя, – это они зря, где уж тут поправиться.
– Но пожелать-то можно?
– Пожелать можно, да. Странно, – добавил Мотя, – я ведь даже не курил. Было бы, наверно, правильней, чтобы от желудка, потому что я всегда был толстый и любил покушать. Но часто Бог смеется над нами. Или не смеется, а скорее, подшучивает.
Знаешь, – сказал Мотя, – мне так хотелось тебя еще раз повидать. Ты ведь мне примерно, как сын, Авель, хотя по возрасту и не получается. Я бы сказал, как младший брат, но, во-первых, какой ты младший, когда всем командуешь, а во-вторых, ты же помнишь этих шлеймазл, моих братьев, любителей Карла Маркса.
Авель хотел сказать, что Мотя путает, может, от возраста, а может, от болезни – не было у него никогда таких шлеймазл братьев, это у Авеля был такой брат, а у Моти были как раз сыновья комсомольцы. Но не стал, зачем поправлять, огорчать? Мотя и так уже одной ногой там, какая разница.
Он украдкой взглянул на часы.
– Я тебя еще для чего позвал, – сказал Мотя, – кроме как повидаться. Две вещи. Во-первых, сказать, как я тебе благодарен за целую дополнительную жизнь – здесь в Америке, в стране Нод. Ты только посмотри, кем я стал через тебя – миллионер, уважаемый человек, староста синагоги. Весь Манхассек соберется на мои похороны. По всему Лонг-Айленду мои аптеки, папа бы порадовался. Жена моя и дети никогда не будут нуждаться. Никто к ним не придет отобрать нажитое, как в Могилеве. И умрут они в свой срок по усмотрению Бога, а не потому, что какой-то комиссар или группенфюрер так решил. И тут мы переходим ко второй вещи, Авель. Мне было бы приятно умереть, зная, что ты вернешься к Богу. Не в том смысле, что наденешь тфилин и талес, я понимаю, это невозможно, но что хотя бы перестанешь бросать Ему вызов, подменяя во всех земных делах. Гордыня ведь – смертный грех, Авель, а ты такой хороший человек. Не порть себе запись в Книге судеб.
Возвращаясь в Нью-Йорк, Авель спрашивал себя, почему не горюет – наверно потому, что Мотя был все же очень старый человек. Какая у них разница в возрасте, лет пятнадцать? Он точнее не мог сказать. В Могилеве, когда им с Яшкой было по четырнадцать, Мотя был уже отцом большого семейства. Лет двадцать восемь, двадцать семь? Он, в общем, действительно, получил в подарок целую новую жизнь. А вот то, что говорил о гордыне, это не от большого ума. При чем тут гордыня? Просто Авель никому не хотел подставляться.
Думая о Моте, он проехал удобную развязку. Надо было попасть на хайвей – где-то дальше или вернувшись обратно. Он решил ехать вперед и скоро запутался. Дорога здесь подходила вплотную к железнодорожной насыпи, петлей огибающей угрюмую промзону с горами шлака, бараками, трубами, дымами, с ползущими по рельсам сцепками вагонеток. Там, где должны были висеть очки доктора Эклберга, торчал щит с Красным крестом и Звездой Давида – «Аптеки Глазмана – мы вас обязательно вылечим!».
Ну и у кого гордыня?
Джек берет ее за руку, и они бегут по коридорам, они держатся за руки, он увлекает ее в комнату, голубую гостиную Джеки, прижимает к себе, она его целует, развязывает галстук, они начинают раздеваться, они разделись, и вдруг звонит телефон. «А, чтоб тебя! – говорит Джек и снимает трубку – он президент, он обязан ответить, – Да, – говорит Джек, – слушаю, да, говорите, – и показывает рукой – продолжай, продолжай!» Она трогает его за твердеющий член, поднявшийся, твердый, недостаточно твердый, наклоняется, щекочет, опускается на колени, находит головку губами.
– О-о-ох, – говорит Джек и водит ладонью, ерошит ей прическу, сжимает затылок, задает темп, – это Вьетнам, – говорит Джек, – это я не вам, – говорит Джек, – продолжайте, пожалуйста. Да, спасибо, хороший доклад, держите меня в курсе.
Он такой забавный!
Бобби никогда не приглашал ее к себе, а тут вызвал – срочно, через секретаря – она решила, разговор пойдет о выступлении Джека в Атланте – либеральная пресса в последнее время тенденциозно освещает шаги администрации в Индокитае. Но когда она вошла в кабинет, оказалось, что брат там один, не было ни Пьера Сэлинджера, ни Барни Левенталя[201]; кто она вообще такая, чтобы с ней обсуждать вопрос?
Но Бобби заговорил о другом.
– Элси, я к вам всегда испытывал самые теплые чувства. Вот поверьте. Но сейчас говорю не как ваш близкий знакомый, а как Генеральный прокурор. У нас отчаянная ситуация. В прессу могут попасть записи ваших встреч с президентом, где вы оба ведете себя очень раскованно, и может оказаться, что кто-то желает установить связь между крайне сомнительным прошлым вашего отца и нынешней администрацией. У нас много врагов, вы догадываетесь, в самых разных кругах; перед выборами они обязательно объединятся. Поэтому, у меня к вам огромная просьба. Я прошу, чтобы вы исчезли с президентского горизонта, по крайней мере на некоторое время. И, знаете, уже пошли разговоры насчет вашего ребенка. Сейчас, когда президент и Джеки потеряли своего мальчика… ну, это ужасно некстати. Вы ведь не католичка? Было бы хорошо, если бы вы переехали куда-то, где можно в комфортной обстановке как-то решить вопрос, в Мексику или даже в Европу – мы все оплатим, разумеется, все ваши возможные издержки. Главное, чтобы здесь вы перестали появляться рядом.
– Боже мой, Бобби! Простите великодушно, я, конечно, не такая богатая наследница, как вы, но у меня хватит на что прожить самой и прокормить ребенка. Так что денег мне от вас уж точно не надо! И, кстати, что имеется в виду под крайне сомнительным прошлым моего отца?
– Ну он же убивал людей, Элси. Он вовсю занимался рэкетом и убил кучу людей. Больше того, он их и сейчас убивает.
У нас есть показания Валачи. Он утверждает, что гангстеры Лучано, Лански и ваш отец организовали убийство федерального свидетеля, причем именно ваш отец был фактическим исполнителем. Мы также располагаем свидетельством, что в конце войны он приказал уничтожить более двадцати германских военнопленных. Тогда командование решило не раздувать эту историю, чтобы не потворствовать пропаганде русских. А сейчас ваш отец создал инфраструктуру для кампании против переизбрания и готов залить страну потоками клеветы и грязных инсинуаций. Неужели вы думаете, что мы позволим дочери такого человека – военного преступника, гангстера и убийцы – быть рядом с президентом, собирая на него компрометирующий материал.
Если вы подадите сейчас в отставку, обещаю, что…
– Даже и не надейтесь, Бобби! И потом, почему вы позволяете себе так со мной разговаривать? С каких это пор в обязанности генпрокурора входит регулировать сексуальное поведение американских граждан? Вы представьте себе, что кто-то разговаривает в подобном тоне с вашей женой.
– Моя жена не спит с президентом Соединенных Штатов!
– Да? С чего это вы взяли, что не спит? Я неплохо отношусь к президенту, но вот что у него не отнимешь, так это то, что он готов трахнуть любое существо женского пола, оказавшееся по соседству.
– Папа?
– Что, милая?
– Папа, знаешь, я решила, что ты это должен первым узнать.
– Что узнать, Веснушка?
– Что у нас будет ребеночек.
– Какой ребеночек, что ты несешь? И что это значит, у нас?
– Ну, у нас – это значит у нас, папа. Ты только не сердись. У нас с тобой, но от Джека, президента Кеннеди. Я ему ничего не буду говорить, по крайней мере сейчас, пока он в офисе, тем более что он только что потерял мальчика, ребенка Джеки. И потом перевыборы, он так этим всем увлечен. Не думаю, что ему нужны еще и от меня проблемы. Но разве мы сами не справимся, папа?
Просто мы с ним полюбили друг друга, и я решила, что иметь ребенка от того, кого любишь и кем восхищаешься, это хорошая идея. Разве нет?
Он говорит:
– Господи, Веснушка! Господи…
Ей передали приказ об увольнении. Соренсен сообщил, глядя в сторону, что это распоряжение Джека. Сгорая от стыда, она потребовала личной встречи. Через несколько часов ее вызвали в приемную, где личный секретарь президента, Эвелин Линкольн, вручила ей конверт с президентской эмблемой. Она его тут же вскрыла – там были три сотенные бумажки и записка на страничке, вырванной из блокнота: «Купи себе что-нибудь сногсшибательное. Желаю успехов, Джек».
Авель был в Москве, когда это случилось. Сначала в Ойтокумпу, на своем заводе, а потом в Москве. Он прилетел, как только Дженнифер его разыскала, пробившись через заслон секретарей.
Господи, как такое вообще возможно!
И за что?!
Веснушка такая маленькая в этой их больничной голубой пижаме, такая хрупкая. Лежит в окружении трубок и проводов. Дышит за нее специальный прибор, похожий на корабельную помпу, качает кислород прямо в легкие, если прислушаться, слышно, как он дышит – ф-ф-ф… и-и-и… ф-ф-ф… и-и-и… Там где рана, где пуля вошла, голова забинтована, густые пшеничные волосы сострижены под ноль. Похоже на его собственный шрам – вверх и наискось от брови. Врач, объясняя, размещает рентгеновские снимки на специальном столике с подсветкой, показывает кончиком карандаша, как и что. Как там все устроено у нее в голове. Он видит череп своей девочки – светлое на черном – будто нарисовано дыханьем на холодном стекле. Ее череп и что-то вроде облака внутри, и косой след, и белесое пятнышко – сама пуля. Калибр 0,25, совсем маленькая.
Она теперь в госпитале «Маунт Синай» – его девочка. У нее кома, пуля в голове. Врачи говорят, можно попробовать извлечь, но шансов мало. Шансов – процентов десять, не больше. И, возможно, после успешной операции она тоже не поправится, будет, как овощ, до конца своих дней. Врачи говорят, пусть уж лучше так, как сейчас. Давайте немного подождем и посмотрим. Никто не знает, что происходит, понимает ли она, что наделала, думает ли в своей коме о чем-то. Все, что положено, ей делают – физиотерапию, процедуры, вот это все. Бывает, люди из такой комы выходят сами и потом живут, но никто не знает, когда и как. Это мозг, говорят врачи глубокомысленно. Мы еще так мало об этом знаем. Это мозг. Ну да, мозг, он видел на снимках.
И, понятно, что ребеночка от президента у нее теперь тоже не будет.
Авель смотрел, как паучок ползет по краю оконной рамы, карабкается, срывается, опять ползет и падает вниз, планируя на тянущейся из брюшка клейкой невидимой нитке. Он вздрогнул и чуть не закричал, когда к нему неслышно подошла сестра и сказала на ухо:
– Мистер Голубов? Тысяча извинений, сэр. Там внизу вас спрашивает некий Хайрам Мунк, говорит, по совершенно неотложному делу. Сюда я его провести не могу. Вы не могли бы спуститься?
Дженнифер только поморщилась, подняла брови и кивнула, когда он сказал, что должен отлучиться. Всего на пару минут. Он заметил, что она не успела накраситься.
Он спустился на первый этаж, в вестибюль. Хайрам ждал, держа в губах незажженную сигарету – в госпитале было строго, курить разрешали только в специальных местах. «Я страшно сожалею, – сказал Хайрам. – Господи, как я сожалею! Как она?» – «Еще в операционной, – сказал Авель. – Вот, сидим, ждем». – «Босс, извини, я не стал бы надоедать», – сказал Хайрам.
Они вышли на крыльцо. Хайрам достал пачку, протянул Авелю, себе взял новую сигарету.
– Мне только что доложили, босс, кто-то вломился в ее квартиру в Вашингтоне. Похоже на ограбление.
Авель глубоко затягивается, долго не выдыхает, потом выпускает дым.
И говорит ему:
– Хайрам, какого черта, у тебя два инфаркта было, а ты куришь, как паровоз.
Голос у него тусклый, нехороший голос.
– Знаешь, нужно слетать в Вашингтон, посмотреть там – нужно понять, кто и зачем это сделал. Возьми мой самолет. Я бы и сам, но должен пока оставаться здесь, на случай если она очнется. Сможешь? И вот что, я тебе дам наводку, чтобы не гадать. Если это обычное ограбление, пропасть должны ценные вещи. А если необычное, то бумаги, записи, картотека. Она собирала материал для книги – о работе администрации. Понимаешь?
Хайрам позвонил на следующий день. Спросил – ну как она? «Еще не приходила в себя, но врачи проверили реакции, сказали, вроде бы есть надежда. Сказали, это неплохо, что она в коме – организму так легче справиться. Ну а у тебя? Что там в квартире?» – «Все, как ты сказал – ни единой бумажки. Драгоценности тоже исчезли, но ясно теперь, для отвода глаз. Я всех зарядил, чтобы вычислить, кто это сделал. Вернее, кто этого не делал – это и будет ответ».
Авель сказал:
– Да в общем и так понятно.
Спасибо, возвращайся, Хайрам. И береги себя.
Когда он вернулся, босс чистил винтовку.
– Это то, что я думаю?
– Я не знаю, о чем ты думаешь, Хайрам.
– Да нет, босс, знаешь. Я же знаю, что ты знаешь. Послушай, тебе не нужно это делать самому. Просто кивни, и я все устрою. Подберу исполнителя, сделаю аккуратно. Поверь, и двух месяцев не пройдет, как он отправится на Арлингтонское кладбище!
Босс сказал:
– Ну что ты несешь? Мне не нужно, чтобы кто-то сделал так, чтобы он оказался на кладбище. Мне нужно самому, своими руками, поймать лицо в прицел, увидеть, как попала пуля. Тогда я смогу почувствовать. Бывает, кто-то может сделать за тебя. Ты платишь, приказываешь или просишь кого-то, и этот кто-то для тебя делает. Но это не такой случай, Хайрам. Смысла нет, если не самому. Это семейное дело, понимаешь?
Я хочу видеть, как от моего выстрела у него мозги брызнут.
Говоря это, он продолжает чистить винтовку. Винтовка полностью разобрана, на газете все разложено до последней детальки, все винтики и пружинки, он их берет по одной, чистит палочкой с ватным тампоном, смазывает маслом, насухо протирает тряпочкой, укладывает на место, другую берет, окунает в ванночку с растворителем, чистит. Блядь, как автомат! Смотрит тебе в лицо, а руками делает. И говорит, что хочет увидеть, как у президента США брызнут после выстрела мозги.
– Ладно, – говорит Хайрам. – Ладно, раз ты настаиваешь. Но я должен помочь. Пусть это семейное дело, но и мне твоя девочка не чужая. Я у тебя в доме был, когда она родилась. Она с моими детьми играла. Если ты настаиваешь, что должен сделать сам, разреши мне по крайней мере помочь. Одному в таком деле не справиться. И лучше пусть это буду я, чем кто-то другой.
За разговором Бастер винтовку закончил чистить, собрал. И теперь она лежит на чехле из промасленной овчины – готовая. Красивая штука. Страшная. Пятидесятый калибр.
И Бастер говорит:
– Хайрам, но ведь ты уже старый. Ты меня старше на сколько? На целых шесть лет. У тебя два инфаркта было. Ну куда тебе лезть в это дело. Слушай, я должен ехать опять в больницу, на смену Дженнифер, а ты, пожалуйста, поезжай к себе, берись за телефон и разыщи Левьена – я хочу, чтобы он завтра же был здесь вместе со своей вертушкой.
Хайрам все это слушает, кивает. Он старый, но голова у него еще варит. Значит, будет вертушка и пятидесятый калибр, как на крупную дичь в Африке. Раз Бастер не звонит из своего дома, значит он уже все решил. Хайрам этого упертого дурака сорок лет знает. Знает, если решил, то сделает – без вариантов. Мне отомщение и аз воздам, такого типа. Если Бастер решил, что Кеннеди должен умереть, то Кеннеди уже мертв. Поэтому Хайрам говорит:
– Все равно я должен помочь. Не лишай меня такой возможности, Бастер.
Ладно, допустим, насчет отмщения он прав, но он желает непременно лично воздать, вот что нехорошо. Потому что убийцу президента искать будут все, даже те, кто его ненавидел при жизни, и так, как никогда никого не искали. А Бастер же такой – он просто выйдет и скажет, как Господь Бог: «Это я».
И его посадят на электрический стул, а всех, кто был рядом, предадут анафеме. Этого никак нельзя допустить. Потому что Бастер – как волшебник из сказки, он все, на что глянет, превращает в золото. И всех, кто вокруг него, сделал богатыми и респектабельными. Вот такой он человек. Если его поджарят на стуле, этому всему конец.
Единственный способ помешать ему совершить самоубийство, это связаться с нужными людьми. Потому что братья Кеннеди успели многим нагадить: стальным королям, большому бизнесу, военным, ЦРУ, оборонщикам, мафии, кубинцам. Таких, кому эта парочка костью в горле, более чем достаточно. Люди с мотивом и возможностями, решительные люди. Им надо только помочь. Сделать так, чтобы босса опередили на полшага, и все. Цель будет достигнута, Кеннеди мертв, а в гроб даже Бастер стрелять не станет.
И Хайрам связывается с нужными людьми.
Два ключевых момента – где и как.
В рамках избирательной кампании президент посетит несколько проблемных городов: Чикаго, Майами, Тампу, возможно, Даллас – список уточняется. Авель назначает встречу дочкиной подружке из администрации, летом они вместе приезжали кататься на яхте. Девушка передает ему картонную коробку с личными вещами, потом он ведет ее выпить чашечку кофе с канолли. «Как она, мистер Голубов, как там наша дорогая Элси? В офисе все в шоке, такое несчастье! Мистер Соренсен не устает повторять, как ее не хватает». Авель говорит, ничего нового – так и есть. «Хотела бы ее навестить, когда будет возможно. Конечно, как только разрешат врачи». Он обещает держать ее в курсе, звонить. И интересуется насчет расписания – куда собирается президент и в какие сроки.
Где и как – это не только город и день. Нужно рассчитать, найти оптимальную точку для выхода на цель, подготовить место, наметить пути отхода. Очень трудно все правильно организовать, когда городов несколько и о конкретном маршруте становится известно лишь за пару дней до визита. Но все упрощается, если задействовать вертолет.
Жак Левьен прилетел сразу же.
У него новая модель Хьюза – маленький легкий вертолетик, который может сесть где угодно, хоть на палубу катера, хоть в кузов грузовика. Его можно спрятать в любом дворе, за обычным городским забором. Говард Хьюз[202] страшно трясся над этой своей разработкой. В последнее время он совсем сбрендил, даже странно, что вертолет у него получился такой классный. Бастера он подозревает в том, что тот ворует его секреты для передачи конкурентам – Беллу и Сикорскому. Но Бастер поставляет детали для «Хьюз-геликоптерс», металл для «Хьюз-инструментс», в рамках заводской кооперации не составило труда получить опытный вертолет, еще не пошедший в серию. Жак Левьен уже начал выполнять на нем испытательные полеты.
Авель объяснил, что рассчитывает на его помощь. «Жак, мне понадобится твоя помощь в одном деле», – так и сказал.
– Можете на меня рассчитывать, полковник.
– Ты не спросил, что за помощь.
– А мне без разницы. Я в любом случае ваш, что бы вы ни затеяли.
– Жак, я собрался убить президента. Застрелить с вертолета. Мне нужен пилот.
– Бьен! Я и есть ваш пилот, полковник. Машину найдем во Франции или переправим отсюда?
– Нет, ты не понял, причем тут Франция? Я собираюсь убить здешнего президента.
– Кеннеди? Но Кеннеди-то за что?
– Да есть за что. Для тебя это имеет значение?
– Нет, полковник. Извините, просто я сперва подумал, что вы про нашего, про старого генерала. Ну, разумеется, Кеннеди. Что надо делать и когда начинать?
2 ноября, Чикаго, президент должен присутствовать на футбольном матче. Но в последний момент визит отменили. Объявили, что из-за кризиса во Вьетнаме, на самом деле потому, что полиция случайно задержала стрелков и предупредила Секретную службу. Потому что люди, на которых рассчитывал Хайрам Мунк, поручили операцию рукожопым соплежуям, неспособным сделать нормально, даже когда им начертят схему и сольют информацию.
Слава богу, хоть девочка пришла в себя. Ей предстоял еще долгий период реабилитации, но она, по крайней мере, была жива и вышла из комы. Слава богу.
14 ноября, новый мост через Делавэр – мероприятие федерального значения, президент обязательно будет. Очень удобно – подлетел, сделал и улетел в сторону океана, в болотах вокруг Атлантик-сити никто вертолет не найдет. Но босс сказал, не надо Делавэр. Там на церемонии будут какие-то близкие ему люди, он не хочет, чтобы кто-то из них пострадал. Босс сказал, через три дня во Флориде, и они перелетели во Флориду.
Девочка поправлялась – медленно, тяжело, но Дженнифер говорила, ей с каждым днем становилось лучше. Она даже начала понемногу ходить. Дженнифер даже забрала ее домой из госпиталя. Там, в Палм-Бич, у нее была отдельная комната с террасой, и, если ей не хотелось никого видеть, она могла сидеть хоть весь день, глядя, как волны одна за одной облизывают берег. Девочка всегда любила море.
18 ноября президент должен посетить Майами – их город, знакомый до последнего двора. Выстрелить, утопить вертолет, и на катере уйти в сторону Кубы. Никаких вопросов, все спишут на Кастро. Но в Майами проезд кортежа отменили, они не успели сориентироваться. Оставалась Тампа. Босс сказал, ладно, и Тампа годится – президент выступит на военной базе, в торговой палате штата и перед профсоюзом рабочих сталелитейной промышленности – целых три места, чтобы прицелиться. Но то ли невезение, то ли рок какой – в Тампе тоже не удалось. Левьен напоролся на знакомых из полиции штата, те видели, как он выбирает место и сажает там вертолет. Никаких подозрений, они даже потрепались на тему применения техники для полицейской работы. Но босс сказал – нет, железное правило: засветил засаду – не стреляй, жди другого случая. И дело не в том, что потом информация дойдет до следователей и тем будет просто связать концы – это ладно, черт с ним. Дело в том, что копы могут проболтаться кому-то из Секретной службы, а вертолету нельзя долго висеть в воздухе – какой-нибудь дебил заподозрит неладное и пальнет. Попасть в низколетящий вертолет плевое дело. Собьют при выходе на цель, даже винтовку поднять не успеешь.
Только воздух испортишь, а дела не сделаешь.
Но вот как это Флориду проспали рукожопые соплежуи – действительно вопрос. Впрочем, Хайрам уже не спрашивает. Он просто звонит, называет пароль, дожидается отзыва и передает анониму на том конце подробности президентского визита – Форт-Уэрт и Даллас.
Босс сказал, ничего, в Далласе должно получиться, Бог троицу любит.