Вышло так, что роды пришлись на Рождество.

Город принарядился к празднику, оделся снегом, украсился цветными огнями, гирляндами, шарами, серебряными звездами, пуансеттией, хвоей – все замерло, стояло и ждало, лишь из вентиляционных решеток поднимался теплый пушистый подземный пар.

Когда девочку достали, обрезали пуповину, обмыли, завернули и передали матери, вдруг оказалось, что никто не видел отца. Стали искать, от чердака до подвала, но он не находился. Наконец повитуха выглянула во двор и нашла его там – он сидел на ступеньке в пальто с поднятым воротником, привалившись к стене и уткнувшись в колени, на полях его низко надвинутой шляпы белел пушистый снежок, и такой же пушистый снежок, легкий, как гусиные перышки, тихо падал, кружился, ложился на землю и сверкал в разноцветных огоньках, украшавших маленький садик.

Молодой отец сидел не шевелясь, и в первую минуту повитуха решила, что он умер – у нее аж захолодело внутри, но потом она увидела, что он спит, и когда она осторожно подошла и потрогала за плечо, он вскинул голову с ужасом внезапно разбуженного человека и хрипло выговорил:

– Что?

– Господи, – расцвела повитуха, – уж и напугали вы меня, мистер Голуб, сэр! Да идите уже в дом наконец, у вас ребеночек родился! Девочка, прекрасный здоровый ребенок, семь с половиной фунтов. Счастливого вам рождества, сэр!

Авель, сдирая на ходу пальто, бросился наверх и, распахнув дверь в комнату, увидел, как жена дает ребенку сосок. Его немного пошатывало со сна, он не знал, можно ли подойти. Повитуха подтолкнула его в спину. Мисс Бланшар подняла глаза и сказала: «Знаешь, Бастер, зря меня в школе дразнили плоскодонкой. Тут столько молока, хватило бы на троих. А ты где пропадал, Бастер? И почему ты в шляпе?»

– Где? – спросил он. – А да, я забыл. Слушай, я все ждал, ждал, ждал и уснул во дворе. Можно подойти?

– Ну подойди, – сказала она величественно.

Он подошел и поцеловал жену в лоб, в уголок глаза и в щеку. Ребенок ел, кряхтя и работая щеками, как помпой. От ребенка странно, но приятно пахло. Авель разглядывал маленькое сморщенное шафранного цвета лицо с темной шерсткой на лбу, закорючку уха, тонкую лапку с аккуратными крохотными ноготками. В этом ребенке не было заметно ничего, напоминающего о нем или Дрю Бланшар, и все же, он чувствовал, это был их собственный взаправдашний ребенок.

– Ну теперь мы можем поговорить, как ее назовем? – спросил Авель. До рождения ребенка обсуждать имена Дрю из суеверия отказывалась.

– А тут и говорить нечего, – сказала она. – Я давно решила, только тебе не говорила. Мы назовем ее Элси, Элси Голуб. Элси из Челси.

– Но почему? Мы ведь даже не живем в Челси.

– А зато ты прежде жил, до меня. Мне Мириам сказала, первый твой адрес в Америке был в Челси, и бизнес ты тоже вел там поначалу. И просто-напросто мне нравится, как звучит.

– А второе имя? Мне будет позволено что-нибудь предложить?

– Конечно, мистер, ты же все-таки отец. Имеешь право предложить, что хочешь. Но я соглашусь только на Амелию, в честь Амелии Эрхардт. Элси Амелия Голуб. Скажи, я здорово придумала?

Потом, когда жена уснула, а Элси Амелия Голуб, наевшись, попала в руки сиделки, была поднята столбиком, дважды срыгнула и оказалась уложена в свою персональную бело-розовую кровать, Авель, наклонившись, долго вглядывался в ее лицо, пытаясь понять и привыкнуть, что это странное крошечное существо должно когда-то вырасти и носить такое сложное непривычное имя. Долго не получалось. Наконец ему показалось, что он разглядел горстку таких же, как у матери, веснушек вокруг кнопочного носа и решил: вот как он будет ее называть – Веснушка, вот как! И, словно сбросив с плеч навязанную кем-то тяжесть, он выпрямился, глубоко вздохнул и тоже пошел спать.

* * *

Наутро оказалось, что он больше ничем не командует в собственном доме. Что всем теперь распоряжаются тетка Полина и Анна, жена Макса Гутника. Дрю все еще спала, и сытый ребенок тоже спал, сиделка, устроившись в кресле с вязаньем, сказала, что он должен пойти вниз, и он пошел.

Дом был полон возбужденных людей. То, что дочь родилась в сочельник или вигилию, по-видимому, наполняло событие каким-то особым смыслом, во всяком случае собравшиеся, неважно евреи, атеисты или католики, обязательно хотели поговорить об этом, и Авель, совершенно одурев, согласно кивал – да-да, это знак, спасибо, конечно! В столовой и гостиной выпивали, что-то жевали, общались, судачили, радовались. Макс Гутник разливал спиртное. Хайрам с Питом и папа Бланшар уже прилично набрались, несмотря на утро. Авелю очень хотелось кофе, он поискал, не нашел. На кухне теткина кухарка и какая-то толстая рыжая женщина – он вспомнил, что это Эйрин, старшая сестра жены – вытаскивали, пересмеиваясь, жаркое из духовки. «А нет ли кофейку?» – спросил он, стесняясь. Женщина всплеснула руками, заспешила варить. Он нашел ненарезанный штоллен[160], отломал кусок и стал есть, морщась от щекочащей лицо пудры. По радио пели про Рождество. Сквозь окна доносился звон колоколов от соседней церкви. Кухарка налила ему обжигающе крепкого кофе. Авель глотнул и почувствовал, что мир вокруг вращается, будто он больше не стоит на своих ногах, а едет на карусели.