Яков разминулся с Ривкой совсем чуть-чуть – вошел с одной стороны, а она с другой вышла. Надо было в первый же день зайти, как приехал, но он не нашел времени – показывал город молодой жене. Лиза была тут всего раз, девочкой, вместе с другими ротфронтовскими детьми, их вывозили из Гамбурга пароходом – кроме порта, шпиля Петропавловки да вокзала и не видела ничего. И как ни хотелось показаться сестре в новой нарядной форме, с двумя орденами Красного Знамени на груди, ждать ее он не мог – надо было возвращаться в Москву, получать инструкции и собираться обратно, к Гитлеру со всей его гоп-компанией. На Хозяина произвело сильное впечатление, как ловко германский выскочка расправился с соратниками по партии, а поскольку такое развитие событий было предсказано и вовремя доложено, значение Голицынского объекта неизмеримо возросло. В ИНО даже новую должность ввели для куратора этого направления, Валеры Горожанина, переведенного из Харькова в Центральный аппарат. А кто поспособствовал? Яков и поспособствовал. Товарищ Сталин поинтересовался, кто бы, по его мнению, подошел. Вот он Валеру и назвал. Поведал, что это Горожанин первым придумал создавать для отлова контрреволюционеров свою подконтрольную организацию, еще до Артузова с его «Трестом». Так что теперь и Штайн, и Валера Горожанин были у него в долгу – пустячок, а приятно.
Товарищ Сталин, стоя у гроба товарища Кирова, думал тяжелую думу. «Вот, думал он, вот так примериваешь на себя самый главный государственный пост, барахтаешься, карабкаешься, а потом – бац, и какая-то мелкая сволочь стреляет в затылок из пистолета – всем планам конец. Все заканчивается, и даже место в истории зависит уже не от тебя, а от тех, кто остался, когда ты ушел. Победителей. Тех, кто лучше воспользуется плодами этого злодейского убийства. И почему мы связываем это подлое убийство только с Зиновьевым и Каменевым, – думал товарищ Сталин, – почему связываем это гнусное преступление только с троцкистским отребьем? Разве мало других серьезных врагов у нашей генеральной линии? Ленинград сегодня является единственным в своем роде городом, где больше всего бывших царских чиновников и их челяди, бывших жандармов и полицейских, буржуазных элементов и их прихвостней, а эти господа, расползаясь во все стороны, разлагают и портят наш аппарат. Он вспомнил, как ловко этим летом Гитлер избавил немецкий народ от угрозы штурмовых отрядов, одним решительным ударом обеспечил единство партии. Вообще, – подумал товарищ Сталин, – бойкий он, этот Гитлер. Плохо, что враг. Лучше такого иметь не врагом, а союзником».
То ли от запаха пыли, то ли от несвежих цветов у него зачесалось в носу. Он какое-то время терпел, шевеля ноздрями, но потом решил, что траурная обстановка вполне располагает к тому, чтобы достать платок и громко на виду у всех высморкаться – все равно спишут на скорбь по покойнику. И точно, стоило ему смачно прочистить нос, в зале прошелестело:
– Переживает!
Евграф Степаныч Корзинкин, начальник милиции Выборгского района, резекция верхней доли с попутным пневмотораксом левого легкого, один из первых успешных пациентов, описанный в диссертации как больной К., явился в клинику без вызова по собственной инициативе, когда до планового осмотра оставалось больше месяца. Доктор Знаменский испугался, что что-то не так. Но все было так, слава богу, без помощи рентгена видно – наполнение хорошее, дыхание чистое, и даже какой-то румянец появился на выбритых до синевы щеках.
– Очень, очень я рад, Евграф Степаныч, – говорил Знаменский, моя руки после осмотра. – Можете одеваться. Просто отлично выглядит все, лучше, чем мы с вами надеялись полгода назад. Вы молодец, набрали вес, окрепли. Не курите? Вот и славно. Так что вас все-таки досрочно ко мне привело?
– Я извиняюсь, но пусть она выйдет, доктор. Есть один вопрос…
– Кто, Ольга Леонтьевна? Ну, дорогой мой, Ольга Леонтьевна ведь мой ассистент, ведет историю болезни, можете ее не стесняться, она о вас и так все знает. Как партком-профком или что там у вас в органах, учетное бюро, да? Не стесняйтесь, рассказывайте, что за вопрос?
– Да как бы это, – мялся Корзинкин, – как бы, доктор, интимный вопрос, понимаете? Мужчинский разговор.
– О, господи! – сказала сестра. – Да выйду я, Алексей Петрович, все одно собиралась, пойду в процедурную схожу и возьму нам с вами кипятку для чаю.
Вышла. Корзинкин уже оделся, застегнул пуговки, затянул ремни и стал как всегда строг и подтянут. Милиция! Ну что у него за мужчинский разговор?
– Вы, доктор, как-то упомянули, что вас в Москву зовут, в клинику товарища Бурденко. Условия предлагают. Но что вы не хотите из Ленинграда съезжать. Это так еще?
– Ну да, в какой-то степени. Условия хорошие, но я, знаете ли, совсем не летун.
– Думаю, доктор, надо вам согласиться и не тянуть с этим делом. Прямо вот немедленно и уехать. Вместе с супругой вашей. Найдете, где остановиться в Москве?
– Да господь с вами, Евграф Степаныч! Как вы это себе представляете? Брошу все и уеду? А больные, а плановые операции? Кто меня отпустит вообще? Да и говорил же, совсем не хочу я переезжать. Потом, ну простите, какое к вам это имеет отношение?
– Вот какое, доктор, – хмуро сказал Корзинкин и бумагу потянул из кармана. – Вот какое. Я сейчас должностное преступление совершаю, чтоб вы понимали, да? Вот какое, – повторил он, кладя перед Знаменским бумагу с машинописным еле читаемым текстом. – После убийства товарища Кирова принято решение о высылке из города контрреволюционного, кулацкого и антисоветского элемента. Операция «Бывшие люди», списки составлены на десять тысяч человек. Ожидаем, что к лету добавится еще двадцать тысяч с компрометирующим социальным и политическим прошлым. Списки мы составляем, работаем. Вы по учету проходите как сын священника, иерея. Рита Львовна, супруга ваша, как член семьи потомственных купцов и домовладельцев. Подлежите обязательному выселению в отдаленные районы страны. Никакая ваша сегодняшняя честная работа перед лицом Советской власти во внимание не принимается. Уедете сами из Ленинграда в ближайшие дни – никто вас без команды разыскивать не будет, имеете шанс уцелеть. Не уедете – не имеете шансов. Если о том, что я вам сказал-показал, станет известно, мне кирдык. Вот такое у меня, стало быть, отношение.