– Бастер, рад вас видеть, входите же скорей, располагайтесь, старина!

Авель вошел.

Кабинет должен быть под стать хозяину, вот у Кеннеди он был отделан не красным деревом и не мореным дубом, а на современный лад – сучковатой сосной. Стены украшали морские пейзажи, чертежи дредноутов в застекленных рамках и макеты судов. Отличный кабинет. И достаточно просторный, чтобы официант мог свободно вкатить туда буфетный столик с тарелками, судками и бутылкой в ведерке со льдом.

Кеннеди встретил у двери, стиснул руку, хлопнул по плечу.

Сплошное обаяние и гостеприимство. Авелю очень нравился мистер Кеннеди.

Они познакомились во время президентской кампании. Авель, как и в двадцать восьмом, предоставил самолеты, а Кеннеди был заводилой в избирательном штабе. Шериф говорил, что этот бостонский ирландец с неоднозначной репутацией метил в министры финансов или торговли, но оказалось, что у Рузвельта есть люди поважней и поближе. Они почти не общались, и когда прозвучал звонок с приглашением на встречу, Авель решил, что речь пойдет об алкоголе – незадолго до отмены восемнадцатой поправки Кеннеди ездил в Европу, откуда вернулся эксклюзивным импортером лучших шотландских брендов. Цвиллман от зависти писал кипятком. Но, видимо, дело было не в алкоголе, потому что в кабинете у Кеннеди находились Ламберт, ведающий в «Алгонкин-стил» реестром акционеров, и еще один парень, которого Авель встречал на Уолл-стрит, но не помнил по имени. Ага, Рэй Тэрнер.

– Просто Бастер, без мистера, – сказал Авель, пожимая руки. – Это прозвище такое мне дали, когда я сюда приехал. Американцам не под силу некоторые имена.

– Потому что мы тут собрались со всего света, в этой Америке, и слишком торопимся жить, нам лень учиться. Проще звать друга по кличкам. Хотя был у меня такой приятель в университете – Пршебышевский, и я его так и звал. Ладно, пусть не мистер, но Бастер. А вы меня зовите Джозеф. Как Джозефа Сталина.

– Господа, кто желает коктейль? – спросил Тэрнер.

– Спасибо, пас, – сказал Ламберт и показал свой стакан с виски.

– Мне, если можно, просто воды со льдом и капелькой лимонного сока, – сказал Авель.

– А я, пожалуй, выпью мартини, Рэй, – сказал Джозеф Кеннеди.

– И я с вами за компанию, – сказал Рэй Тэрнер. – Смешать или потрясти?

– Потрясти, и посильнее. Я так больше люблю.

– Я тоже, – сказал Тэрнер. – Официант, вы слышали?

– Да, сэр, – ответил официант, принимаясь за дело.

– Вернитесь к нам через час, – сказал Кеннеди. – Еду мы сами возьмем. Я заказал омаров-ньюбург, раз уж мы в Нью-Йорке, а не в Бостоне. Одобряете, Джордж?

– Было бы грешно отказываться, – ответил Джордж Ламберт.

– А вы, Бастер? Я слышал, вы скупили половину Флориды. У вас там эти лобстеры, наверно, сами из воды выпрыгивают? Расскажите о вашем имении.

– Ну это не имение, скорее ферма. Мы с партнерами приобрели пару тысяч акров цитрусовых плантаций. Сейчас строим завод-холодильник. Хотим заняться замороженным соком.

– О, звучит здорово. У вас акционерный капитал?

– Нет, пока только свои. Пит О’Доннел, племянник сенатора Хадсона, это дело возглавляет. Посмотрим, как пойдет, может, через пару лет и будем выходить на биржу.

– Имейте тогда и меня в виду. Грех не заняться соком, раз уж я взялся обеспечивать эту страну джином для коктейлей.

– Думаю, Джозеф, у вас в этой стране есть перспективы получше, – сказал Тэрнер.

– Ну пока меня все еще держат в предбаннике, – усмехнулся Кеннеди. – Благодарность – это такая собачья болезнь, про которую придумали, что она мать всех других добродетелей. Что ж, господа, раз уж мы дождались Нового курса от Рузвельта и покончили с омаром, не поговорить ли о том, как нам заработать немного деньжат.

Все встали и, налив себе кофе, уселись вокруг письменного стола.

– Бастер, старина, пока мы не начали. Разговор сугубо конфиденциальный, поскольку и Рэй, и Джордж готовы поделиться с нами информацией, не предназначенной для посторонних. Что ж, давайте начнем с Джорджа. Повторите кратенько для Бастера, старина.

– Бастер, вы меня знаете, я веду ваш реестр. Но одновременно оказываю юридические услуги и другим компаниям. Стараюсь избегать конфликта интересов, но сейчас не тот случай, приходится плевать на правила. Суть в том, что на днях Гудвину сделали предложение. Предложение о слиянии от альянса сталепрокатных компаний, если быть точным. У «Алгонкин-стил» уникальное положение с этими новыми сплавами, у альянса – огромные мощности, связь с автопромом, военными и флотом. Спрос на традиционный прокат падает, а на нержавейку, легированную сталь и оцинкованный лист растет, объединение сулит огромные преимущества. Но никакие доводы, включая заключение экспертов, Гудвина не убедили. Дело в том, что при объединении он утратит контроль – просто в силу размера своей компании, – а контроль ему дороже выгоды. Он им прямо так и сказал. А вам, судя по всему, ничего не рассказывал, хотя вы, Бастер, второй акционер после него. У него после вашей сделки тридцать пять процентов, а у вас – шестнадцать.

– Нет, не рассказывал. Но в общем и не должен был, пока это предложение не поступило официально. Вы хотите, чтобы я на него повлиял?

– Повлиять на него невозможно, Бастер. Он же по натуре такой царек – пусть и невеликое королевство, зато свое, ничье мнение без его разрешения даже мимо не пролетит. Я как раз представляю на Уолл-стрит этот самый альянс, – подключился Тэрнер. – И хочу вам сказать, мы всерьез просчитали возможность перехватить контроль за счет покупки акций. Но даже при вашем нейтралитете собрать на бирже достаточный пакет все равно не получится. Да и слишком это дорого – покупать в открытую пятьдесят процентов. Как только рынок заметит движуху, цены взлетят втрое.

– Так что вы хотите?

– Мы хотим сделать вас компаньоном, даже больше того – главным игроком в команде. Но все зависит от того, насколько вы лояльны Гудвину.

– Я очень лоялен Гудвину. Если бы мы летели над тундрой, а самолет потерпел аварию, и Чарли Гудвин переломал ноги, я бы тащил его на себе. При заключении сделки мы договорились, что я поддерживаю его в Совете директоров – до тех пор, разумеется, пока не увижу, что это противоречит моим собственным интересам. Сейчас мне хочется верить, что вы правы, и что эгоист Гудвин блокирует выгодную сделку, лишь бы царствовать в одиночку. Поэтому я открыт для предложений. Что вы хотите, я понял, а что конкретно планируете?

– Мы хотим с вашей помощью сыграть на понижение, старина, – сказал Джозеф Кеннеди. – Сыграть жестко, обвалить курс, наварить на коротких позициях и забрать все по бросовой цене. Завладеть контрольным пакетом, сделать дополнительную эмиссию и объявить о слиянии. А когда акции взлетят, продать их на пике и разойтись. Мы же тут все спекулянты, а не сталелитейщики, нас только финансовая прибыль интересует. А вы, если захотите стать стальным королем в два раза толще Гудвина, сможете обменять свою долю на весомый пакет в объединенной компании. Войти там в совет директоров или просто стричь всю жизнь дивиденды – дело ваше.

– Извините, Джозеф, но я спросил про план.

– О, вот такой подход мне нравится. Каков наш план, Рэй?

– Просто манипулируя опционами, на коротких позициях, курс не опрокинешь. Нужно, чтобы в решающий момент было продано несколько крупных пакетов со значительной скидкой. У вас шестнадцать процентов. Если мы действуем сообща, нетрудно сымитировать паническую продажу. Дождавшись, когда курс закачается и начнет ползти вниз, вы продадите свои акции нашему брокеру. От него в два или три приема пакет перейдет на следующий круг – от одного к другому, от другого к третьему и так далее, на каждом этапе теряя в стоимости. Идея в том, чтобы не выпустить его в неконтролируемую продажу, перекидывать, как горячую картофелину, из руки в руку. Каждый раз на пару пунктов ниже рынка. Курс рушится, мы фиксируем прибыль по опционам, а скупщик собирает все по бросовой цене. Ваши акции в результате тоже оказываются у этого доверенного скупщика. Все, что удастся собрать, делим поровну, на четыре части, за исключением начального пакета, который просто возвращается вам.

– И знаете, старина, в чем прелесть нашей затеи? Я проплачу опционы, Рэй комиссию брокерам, Джордж зарегистрирует фирму-скупщика, а больше никто из нас не вложит ни пятака. Вся эта операция финансирует сама себя – за счет прибыли от игры на понижение.

– А откуда возьмутся средства на покупку моего пакета – этих шестнадцати процентов?

– Ну, – сказал Рэй, – мы же не будем гонять попусту два или три миллиона, просто перекладывая из рук в руки? Сколько там они стоят сейчас на рынке?

– Три и восемь вчера на закрытии.

– Ну вот. Это ж какие издержки! Нет, нам же не наличные важны, а сам факт покупки-продажи с фиксацией цены. Поэтому оплату ведем векселями. Вы в конце получите свои акции обратно плюс долю от общего навара, а векселя мы взаимно погасим. Это понятно?

– Старина, – вмешался Кеннеди, – для нас троих это не первая сделка, мы совершенно уверены друг в друге, но если вы хотите дополнительных гарантий – ради бога, мы это оформим, никаких обид.

– Да нет, что вы, Джозеф, – сказал Авель. – Я просто не понял насчет векселей.

– Отлично. Раз так, давайте, партнеры, выпьем еще и возьмемся за работу.

* * *

Забавно, но все получилось, как говорили.

От него много не потребовалось. Партнеры разработали план, партнеры и действовали по плану, он только следил за тем, что происходит на бирже. Как в театре.

Сначала брокеры погоняли по кругу несколько тысяч акций – цена немного просела, потом подскочила на чьей-то серьезной покупке, просела опять. Три с половиной процентных пункта за два дня торгов. В периферийной газете заметка о том, что «Алгонкин-стил» закроет квартал с убытком, – Авель продал половину. Курс сразу упал еще на два и два. Когда его акции сделали полный круг, а цена понизилась еще на полтора процента, он продал и вторую половину. Профсоюз выдвинул неприемлемые требования, угрожая забастовкой. О проблемах в компании написали уже центральные газеты. Как выразился Рэй, на рынке началась движуха. Брокеры открывали короткие позиции – один за другим. Объем торгов акциями «Алгонкин-стил» в пять раз превысил тот, что был до начала операции. Случилось несколько всплесков, цена поднималась и падала опять – «Возможно, это Гудвин, – объяснил Рэй, – пытается переломить тренд с падения на рост. Но наши сбивают». Наконец один из брокеров, к которому попал по цепочке начальный пакет, выбросил на рынок сразу сотни тысяч акций, и цена рухнула. Люди, работавшие на Рэя и Джозефа, торопились закрыть опционы и фиксировать прибыль. А Ламберт через посредников скупил за бесценок то, что еще оставалось от «Алгонкин-стил» – недавно вполне привлекательной и надежной.

Все получилось, как договорились, но Авелю почему-то никто не звонил.

Никто не приглашал заработать деньжат и отведать омаров.

И он стал звонить сам.

У Рэя не отвечали. У Ламберта секретарша стояла насмерть – шеф недоступен, в суде, на заводе, обсуждает сделку с клиентом. Кеннеди удалось поймать только с пятого раза, и не в конторе, а в клубе. «Рад вас слышать, старина, – прокричал он в трубку, – дайте мне пять минут, я перезвоню». Но не перезвонил ни через пять минут, ни через десять, а когда Авель растормошил полгорода, ему объяснили, что старина Джозеф неожиданно вылетел в Вашингтон.

На этом он оставил попытки связаться с партнерами. Все и так было ясно. Авель распорядился, чтобы завтра с утра его ждал Хайрам, а сам поехал домой, к жене.

* * *

Они уже пережили три выкидыша, последний был тяжелый, и весь этот год Дрю Бланшар лечилась магнитными ваннами в клинике профессора Шпека. Который запретил даже думать о полетах. «Вы уж выберите сами, голубушка, – сказал ей профессор Шпек, – чего вам хочется больше: выносить здорового ребеночка или делать эти ваши мертвые петли и бочки».

Ребеночка ей хотелось больше, но и по полетам она сильно скучала. Так сильно, что у нее испортился характер. И кожа шелушилась от магнитных ванн. И она стала вдруг беспричинно пугаться и вздрагивать, и всхлипывать во сне по ночам – он от этого просыпался и долго потом не мог заснуть, так ее было жалко.

Из-за этого состояния он старался не расстраивать ее по пустякам, но если она требовала рассказать, что случилось за день, под честное слово, приходилось рассказывать. Хотя и без лишних деталей конечно. И в общем это накладывало определенные ограничения.

– Знаешь, Бастер, – сказала она, выслушав рассказ о том, что Джо Кеннеди развел его как последнего лоха, – у тебя такое лицо, что я, кажется, знаю о чем ты думаешь. Но только ты этого лучше не делай.

– Почему?

– Ну надо же когда-то остановиться, Бастер! Сейчас как раз удобный момент. Я знаю, тебе хочется его застрелить, есть за что, и ты вполне можешь, но если сейчас удержишься, то от этого нам с тобой будет лучше. Помнишь, как я бесилась из-за того, что меня не допустили на Транс-пасифик дерби? А ты сказал – давай, пролети по тому же маршруту и поставь рекорд – какая разница, зарегистрируют его или нет, мы-то будем знать настоящий результат. И я тогда пролетела, помнишь, на полчаса быстрее Линдберга. Вот и ты. Будешь знать, что он подлец и заслуживает смерти, но ты его не застрелил и уже таким образом победил. А деньги вернешь, я нисколько не сомневаюсь. Еще скрутишь всех в бараний рог. Победишь в конечном счете и его, и себя – вот это будет настоящая чистая победа! Пусть живет, мы-то с тобой знаем, что он был на мушке. Что ты мог с ним это сделать, но не захотел. Мне кажется, это важно, Бастер! Особенно, если у нас еще будет ребеночек, понимаешь?

* * *

Хайрам позвонил и сказал, что подъедет через десять минут. Ему подняться?

Авель сказал, нет, я спущусь, жди меня в машине.

Мисс Бланшар выглянула спросить, что случилось и кто звонил, но он сказал, что никто, ошиблись номером, а он хочет выйти за табаком. «Ты, наверное, мне врешь, Бастер, – сказала Дрю Бланшар. – У нас этого табака в доме – хоть лавку открывай». «Ничего я не вру, – сказал Авель. – Это ароматного полно, а мне ужасно захотелось матросского черного. Может, это токсикоз такой. Почему тебе можно, а мне нельзя?» «Ну ладно, Бастер, – сказала мисс Бланшар, – но ты мне обещал, помни!»

Хайрам ждал, как договорились. Они прошлись по Риверсайд до семьдесят седьмой, потом обратно. На прощание Авель сказал:

– Еще раз, Хайрам. Допустим, ты запугал его до усрачки, и он обещал все отдать. Но фишка в том, что, если акции уже внесены в реестр, устав не допускает их переход к новому владельцу раньше, чем через полгода. Это Гудвин придумал, чтобы избежать спекуляции. То есть мы не акции должны получить обратно, а всю его сраную фирмешку вместе с акциями. Твоя задача: получить заверенную выписку из реестра, купчую на «Локридж» и аффидевит[159] про то, как Кеннеди и Тэрнер манипулировали рынком. И Хайрам, пожалуйста, не облажайся. Потому что иначе мне придется их убивать, а я дал слово мисс Бланшар этого не делать.

Хайрам сказал:

– Все в порядке, босс! Я давно говорю, тебе не обязательно разгребать все дерьмо самолично. Хорошо, что хотя бы мисс Бланшар для тебя авторитет. Не волнуйся, я справлюсь!

– Я не волнуюсь, – сказал Авель. Он даже не забыл купить в лавочке матросского табаку и демонстративно выкурил одну трубку у себя в садике за домом.

* * *

А Хайрам действительно справился.

– Вот, ты своего добился, бандит, – сказал Ламберт, протягивая бумаги. – Вот, негодяй, возьми, забирай все!

Авель специально назначил передачу в своей конторе, чтобы Ламберт приехал сам, у всех на виду, представился секретарше и ждал пока позовут в приемной.

– Конечно, бандит. Знаешь, в чем разница между бандитом и таким как ты – приличным человеком? Бандит держит слово, потому что помнит о последствиях. А приличный человек не держит. Иногда, потому что ему обещают должность в комиссии по ценным бумагам или место в совете директоров. А иногда – просто так, по глупости. Приличные люди часто делают глупости, потому что взвесить риски у них не хватает ума.

Хорошо. Сейчас мы пригласим нотариуса, чтобы заверил сделку, и вы, мистер Ламберт, еще раз повторите, что добровольно продаете мне компанию «Локридж», зарегистрированную в реестре «Алгонкин-стил» в качестве держателя контрольного пакета. И что в оплату за компанию мы засчитываем одолженные вам ранее средства, на которые вы производили скупку акций, плюс премию в сто тысяч долларов. Все это вы произнесете громко, внятно, без голосовых модуляций и подмигиваний, а потом подпишетесь при нотариусе и поедете домой, к супруге и деткам. Вам все понятно?

– А эта моя премия? Как я ее получу?

– Вот банковский чек на твое имя. Подписывай купчую и катись. И вот что, мистер Ламберт. Не исключено, что через некоторое время мистер Кеннеди пожелает вернуться к этому вопросу. Вероятно, он будет настаивать, чтобы вы признали, что сегодняшняя сделка совершена вами вынужденно, под давлением. Я думаю, в этом случае вы адекватно оцените риски. В любом случае самое умное, что вы сейчас можете сделать, это передать кому-то из коллег ведение реестра, обналичить чек, взять жену и отправиться путешествовать. Если захотите во Флориду, я могу порекомендовать хорошее место.

* * *

Когда все было подписано, и они с Хайрамом остались одни, Авель спросил:

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, но ты велел его напугать до усрачки, поэтому дом там сгорел по соседству, ребята кинули пару бутылок с бензином, когда все ушли в церковь. А Ламберт на пожар со своего крылечка смотрел. Демонстрация того, что бывает, типа. Все застраховано, но можно как-то еще компенсировать, если захочешь.

– Хорошо, проследи, чтобы сделали. А сейчас зайди к Менкену, пусть перепишет эту «Локридж» на новых владельцев. Половину на трастовый фонд и по пятнадцать процентов мне, Питу и Максу Гутнику. И пусть оформит сертификаты. Что тебе непонятно, Хайрам?

– А еще пять?

– Пять для тебя, пора и тебе становиться партнером. Только, Хайрам, это не деньги, это твой пенсионный фонд. Если приспичит продать, партнеры пользуются преимущественным правом покупки.

* * *

Через пару дней секретарша сказала, что с ним пытались связаться из Вашингтонского офиса нового председателя Комиссии по ценным бумагам и биржам. Несколько раз. Мистер Кеннеди оставил личный телефон, очень просил позвонить. Ну что ж, он позвонил…

– Рад вас услышать, старина, спасибо, что откликнулись. Слушайте, этот инцидент между нами… ну, я хочу сказать, что ничуть не сержусь. Все эти биржевые игры, это же спорт, да? Как в боксе, на ринге. Я наступаю, наношу удар за ударом, веду по очкам, и вдруг – бац – пропускаю апперкот в челюсть. Все, нокаут. Но после боя боксеры мирно идут пить пиво. Так я хочу сказать, что уже не сержусь. И вы тоже не сердитесь, старина. Переиграли меня, признаю. Я-то вас принимал за русского или поляка, а потом сообразил – вы же у этого игорного короля начинали… как его, Гольдштейна? Среди ваших соплеменников есть такие умельцы передернуть, никто не сравнится! Надо было мне ухо держать востро. И вот что… сейчас, когда все позади, удовлетворите мое любопытство. Как вы ухитрились убедить старину Гудвина?

Авель сказал:

– Очень просто. Это вопрос доверия. Я передал ему свой пакет в управление на пять лет. И вот еще что… Я тоже не сержусь, господин председатель. Всего вам доброго на вашем высоком посту.

Вот так он и сделался стальным королем.

Не сразу, конечно.