«Во-первых, – орал Блюмкин, – убивать врага, устранять угрозу – это не только наслаждение, произрастающее из эволюции, это акт экзистенции, торжество победительного мужского начала! Что касается до убить того, кто не сопротивляется – то это просто приятно. В нас просыпается инстинкт – все живое должно убивать, чтобы жить. Кто хочет убедиться своими глазами, могу в следующий раз взять с собой – посмотреть, как исполняют, приглашаю! Когда входишь в подвал и видишь перед собой эти голые живые человеческие туши, которые сейчас должны на твоих глазах превратиться в мертвое парное мясо, ощущаешь их запах, их трепет – тоненькая корочка цивилизованного существа, наросшая на тебя поверх звериной сущности, слетает и освобождает чакры… Вообще, когда мы к чертовой матери взорвем этот старый мир, надо будет в новый пускать только тех, кто отведал крови. Вот тогда новый раскрепощенный человек выведется сам собой!»

В большой комнате особняка, где собрались на фуршет почти тридцать человек, шумно, натоплено, пьяно и страшно накурено. Романтика. Красный салон. Гостей специально собирают на Блюмкина.

– А вы, краском, вы почему молчите? – спросила хозяйка, щекоча его ухо локонами и горячим дыханьем. – Расскажите мне что-нибудь тихонько.

– Его не перекричишь.

– И не надо. Вы рассказывайте, я пойму.

– Да что ж вам рассказать?

– Ну расскажите, что означают эти три палочки у вас на рукаве?

– Это не палочки, а шпалы. При царизме были звезды на погонах, а в Красной армии шпалы. Странно, что вы этого не считаете нужным узнать. Вы притворяетесь, наверно.

– О, как же он проницателен, а не только хорош собой, этот молоденький полковой комиссар!

– Вот видите, вы притворяетесь. Зачем?

– Ах, ну не знаю… Мне надоело все это. Вообще военная форма без орденов выглядит как-то глупо. Вот у Блюмочки орденов целых три. А у вас почему-то нет, вы там скажите у себя, чтобы вам тоже дали.

– Вынужден вас разочаровать, у него это не ордена, а значочки. Какая-то монгольская мишура.

– Ну-у-у, товарищ комиссар. Это я вас поддразнивала, если хотите знать. И этот хвастун Блюмкин, он так всегда кричит. Знаете, я сейчас прогоню всех, а вы останьтесь. Блюмочка сказал, вы были в Палестине. Вот, расскажите мне о Палестине. Раз уж папа с мамой назвали меня Суламифь, я должна хоть что – нибудь об этом знать.

– О Палестине скучно рассказывать. Ничего там интересного нет – сплошной восточный базар. Я слышал, ваш муж сейчас магистраль в Туркестане строит. Вот у него там гораздо интереснее.

– Ах, ну не про Палестину, про что-нибудь другое расскажите. Я заметила, вы мои ноги рассматриваете, нравится вам?

Она вытянула одну ногу, поводила ступней в лакированной туфельке.

– Сейчас я всех прогоню, а вы останетесь. Можете здесь вообще пожить, если хотите.

– Ну да, – сказал Яков, – а потом неожиданно вернется ваш легендарный муж и меня пристрелит.

– Ой, а вы, оказывается, трусишка, товарищ краском. Интересно, ваше начальство в Разведупре знает, что вы трусишка?

– А я из Разведупра ухожу, – сказал Яков и вдруг осознал, что это правда – да, он уходит. – Перевожусь в другое ведомство, под крыло вот к этому крикуну.

Блюмкин, несмотря на дым, толкотню и всеобщий ор, заметил, что про него говорят с хозяйкой салона, набычился, но тут же расслабился и махнул рукой, засмеялся.

Крикун, хвастун, а внимательный.

* * *

Это пару недель как случилось.

Блюмкин сам же и растрепал, что придумал выдающийся план – как без ущерба для бюджета обеспечить валютой расширение агентурной сети ГПУ. Выдающийся план, слышишь, Яков! Никто такого не мог сообразить до Блюмкина! Знаешь, сколько стоят еврейские книги и рукописи? Тысячи. А сколько у нас еще осталось синагог в Республике? Ну вот, перемножь одно на другое. Изымаем здесь, продаем там. Гребем валюту лопатой. И имеем дополнительный навар от размещения резидентур под видом торговых точек. Гениально, да?

Яков к тому времени уже все штаны просидел на конторской работе. В такой ситуации любая идея давала шанс. Блюмкин, конечно, был не подарок, да и к Трилиссеру от Берзина не хотелось уходить, но там можно было, как в картах, пересдать и попробовать сыграть по новой.

– Слушай, Живой, а ведь тебе одному не управиться, – сказал Яков. – Тебе помощник нужен. Надежный человек, оперативник, на которого ты мог бы положиться. И чтобы с опытом по части еврейских ценностей. Понимаешь, вот это все: «Сион будет искуплен правосудием» и «Лучше мне быть среди взыскивающих, чем среди раздающих». А у меня опыт есть. Мы с братом в Одессе на Палестину с буржуазии миллион стрясли.

– Да? И где оно все теперь?

– Про Лафара знаешь? Отдали ему на нужды революции.

– Без квитанции?

– Без квитанции, извини. Так получилось.

– Мишугинер[133]! Слушай, Янкель, ты хороший парень и все такое… я даже помню, как мы с тобой в Одессе ту девочку пьяненькую на двоих отодрали, но, слушай, у меня таких, как ты, полреспублики. С какой стати я именно тебя должен ставить на перспективное направление? – А потому что я знаю, где самое ценное взять, а ты нет, – сказал Яков, доставая молескиновый блокнот, специально припасенный к разговору. – Тут вот данные обо всех их сокровищах, от Умани до Проскурова – что именно, где схоронено, кому отдано на хранение. Забрал у цадика одного во время Польской кампании. У этих из местечек, знаешь, опыт какой насчет запрятать? Посылай хоть тысячу чекистов – без меня они хрен что найдут. Поговори с Трилиссером. Менжинский меня и так лично знает, а Берзину сейчас не до того, перевод к вам оформит в два счета.

* * *

Утомляло, конечно, что Искра говорила так много, так стремительно и кипуче, с изобилием лозунгов, тезисов и цитат, отчего он быстро терял нить разговора, воспринимая ее голос, как репродуктор, одним сплошным бу-бу-бу. Что, впрочем, не портило впечатления от нежно-оливковой кожи, тяжелых грудей, припухлого рта, ярчайших глаз, влажного кудрявого пушка на затылке – всей этой восточной недолговечной восковой спелости, которой он, казалось бы, нагляделся достаточно в Одессе, Стамбуле и Хайфе, давно считая, что для него привлекателен совсем иной женский тип – спортивный, нордический, холодноватый. Но вот, оказалось, что нет, какой уж тут холодноватый, самый восток и есть.

Суламифь – так ее мама с папой назвали. Несовременно. Муж – старый большевик, замнаркома – звал ее Сулико, а в постели Сулечкой. Противно.

Но вот с ним она была Искрой, и так же статьи подписывала в журнале «На литературном посту» – Искра, вот это главное. Искра Зарецкая-Санадзе. Замнаркома вечно где-то пропадал, и Яков, раз такое дело, поселился временно у нее. Там еще и дача была в Серебряном бору, помимо городской квартиры. Веранда, разговоры, самовар, запах флоксов и душистого горошка. Все равно из общежития комсостава ему пришлось съехать, а обращаться к новому начальству насчет квартиры пока не хотелось.

Тем более, что твердо был обещан Стамбул.

Живой сказал, заканчивай с первой партией и давай, отправляй все в вализах по линии Наркоминдела. Ну, если так, он может и сам сопроводить, с удостоверением дипкурьера. А то по линии Наркоминдела отправишь, и ходи потом, доказывай, где ты полезней – в Москве или все же в Стамбуле.

* * *

– Янечек, знаешь, что я нашла? Вчера решила, что надо тут генеральную уборку сделать, кое-что переставить, кое-что выкинуть, чтобы больше воздуха было, ну и стала все двигать, мне Клавочка помогала, мы двинули тот тяжелый комод в коридоре рядом с кабинетом, а у него ножка, что ли, подломилась, и он как грохнется! Ну в общем там под ним дощечка снизу вывалилась, и я нашла тайник. Это, я думаю, Шота устроил. Надо что-то с этим делать, Яш.

– А что там? Что ты нашла?

– Там… Вон, я на столе разложила, сам посмотри.

Он посмотрел. Так, ничего особенного. Ничего ненормального, у половины нынешних борцов за генеральную линию должно быть что-то подобное из прошлого, когда генеральная линия еще не была такой генеральной. Вот хранить, а тем более прятать – ну это, конечно, для члена ЦК и замнаркома не комильфо. Впрочем, спрятал товарищ Шота все довольно надежно, в случае обыска никаким лубянским мордоворотам не придет в голову двигать тяжелую мебель и вскрывать пол. Если бы не Искра со своим дурацким рвением, так бы и лежало до полной победы перманентной революции.

– Мы ведь об этом должны заявить? – спросила она, прижимаясь к спине мягкой грудью и обхватывая его за талию. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань гимнастерки жар ее тела перетекает в его тело, вызывая ответный жар.

– Это ведь политическое дело, да, Янечек? Он скрывает от партии… – Пальцы ее наконец справились с застежкой и пробрались в трусы. – Я с утра думала, как лучше сделать заявление? Позвонить? Или зайти самой? И куда, в горком или в органы?

– А где твоя Клавочка? – спросил он.

– Я ее отправила в городскую квартиру.

– Ну так и не волнуйся, как лучше заявить, – сказал Яков, – уже все заявлено.

– Нет, ты что, Клавочка сама – никогда!

– Ну да, – сказал он, – конечно. Вытри руки, садись за машинку и пиши. Три экземпляра. В наркомат, копии в ОГПУ и в МГК партии. Довожу до вашего сведения, что мною, такой-то, совместно с домработницей такой-то, во время генеральной уборки дачи был обнаружен тайник с ценностями и антисоветской литературой. Все, больше ничего не пиши. Да, добавь – прошу ваших дальнейших указаний. Все, подписывай, закрывай здесь и едем. Я тебя довезу. Может, Клавочка твоя в райотделе застряла, они там сначала бумаги будут писать, не сразу среагируют, тогда ты успеешь раньше. Давай же, Искра, не стой столбом, шевелись!

– Яш?

– Что Яш?

– А ты не можешь им сам заявить?

– Даже не думай!

– Ну почему, Яш? Это ж все твои коллеги, товарищи. Ты разве им не можешь объяснить, что Шота Андреевич – старый член партии, делегат первых партийных съездов, был в ссылке с самим товарищем Сталиным – он просто не может замышлять ничего такого. Ну, хранил и хранил. Знаешь, как девушки хранят что-то о первом свидании.

– Искра, не копайся, у нас каждая минута на счету. И пойми – я не буду доносить на человека, с женой которого у меня отношения. Усвой это, как манифест РАППа. Так что уж ты дальше сама, пожалуйста.