Нужно было отдать конверт, и Авель попросил притормозить на углу Пятьдесят второй и Бродвея, дальше пошел пешком. Был вечер, весь день шел дождь, судя по лужам и мокрым тротуарам, но к вечеру перестал, только воздух был еще насыщен водяной пылью, тут же осевшей капельками на лице. Как всегда тут сияли и перемигивались огни, сверкали витрины, из дверей выбрасывало обрывки музыки, текла в обе стороны нарядная театральная толпа, и Авель, в своих рабочих ботинках и летной куртке поверх свитера, ловил на себе недоуменные взгляды.

Ротштейн сказал подъехать в «Линди’з», там делали лучшие чизкейки в городе, и, прежде чем подойти к столику, Авель попросил сделать ему один навынос.

Большой босс сидел с каким-то мужиком в вечернем костюме и Дэймоном Раньоном[134], писакой, что-то обсуждал на повышенных тонах. Авель отошел к барной стойке, спросил у Эйба Шера воды со льдом и апельсиновым соком. Шер был грамотный бармен, если его и удивляло пренебрежение алкоголем, он этого никак не показывал, тем более, когда за воду платили, как за хороший виски. У стойки было не протолкнуться. Минимум половина клиентов торчала лицом к залу, похоже, причалив сюда не ради выпивки, а чтобы скоротать время, пока им не сделают знак подойти. Зал тоже был полон, бродвейские обитатели пользовались рестораном как клубом. Ротштейн проводил здесь деловые встречи чаще, чем в своем офисе на углу Сорок пятой и Пятьдесят седьмой. Вряд ли это радовало владельцев, но ни Лео Линдерман, ни его жена Клара не были настолько неосмотрительны, чтобы пытаться отвадить Туза от своего заведения.

Авель, кстати, еще с Одессы не понимал этой гангстерской привычки – вести дела не за конторским, а за ресторанным столом. Но, как и Линдерманов, его никто не спрашивал.

Наконец Ротштейн разобрался с писакой и дал знак подойти. Взял конверт, бегло взглянул, и отдал мужику в смокинге.

– Вот, Верни, здесь десять штук, передай это Макманусу в счет долга. А то он задолбал своими звонками. И для протокола еще раз повторю то же, что сказал Дэймону: подстава это была, подстава! Но я всегда платил и сейчас заплачу, из принципа. Что касается просрочки, или как это называют… пойми, деньги были, деньги будут, но вот сейчас их временно нет. Выборы через несколько дней, со мной расплатятся, и я рассчитаюсь. Да, познакомься, это Авель, пилот. Он не обижается, когда ребята зовут его Бастер. Авель, это мистер Угер.

Они пожали друг другу руки, Угер сунул пухлый конверт в карман и ушел. Авель не сомневался, что, выйдя из зала, он проверит, не испачкалась ли ладонь машинным маслом.

* * *

Ротштейн сказал:

– Знаешь, дружок, а у меня для тебя подарок.

Достал граммофонный диск в порыжелом конверте, положил на стол. Авель прочитал: «Ария Амнерис, Дж. Верди “Аида”». Он сразу не понял, что это. «Исп. арт. Одесской оперы Ида Арнольди». Странно было… как в перевернутый бинокль заглянуть.

– Давно знаком с одним лошадником, – сказал Ротштейн, – а разговорились и оказалось, он собирает пластинки с оперными партиями. Я тут же о тебе подумал. Спросил, не встречал ли… фамилию-то просто запомнить – Арнольд и Арнольди. А он: «Ну как же, как же… известное имя» – представляешь себе? Еле уговорил для тебя отдать. И знаешь, я дома послушал. Думал, ты немного привираешь насчет семьи – иммигрантам свойственно приукрашивать, но вот послушал, действительно, прекрасный голос.

– Был, – сказал Авель.

– В каком смысле?

– Голос был.

– А, ну да. Что ж тут поделаешь, Авель? Я очень сожалею. Но слушай, мы все не вечны. Пусть у тебя по крайней мере будет что-то вроде памятника. Ну, где твое спасибо?

– О, конечно, я очень благодарен. Спасибо, Арнольд.

– Я рад, правда рад. Вообще, хочу сказать, ты добился сногсшибательных успехов. Горжусь тобой. А у меня, знаешь, черная полоса. Как летом началось, так и тянется. Одно за другим, одно за другим, я все время в пролете. Все, что приходит, тут же в счет долгов и расходится. Я себя уже решетом каким-то чувствую. Решетом под проливным дождем.

– Арнольд, – сказал Авель.

Он только что отдал десять тысяч, месячный взнос – просто так, в знак уважения. Даже на Манхэттене приличные люди живут на такие деньги год, с выездом и прислугой.

– Арнольд, если я могу помочь… Просто скажите, сколько надо.

– Мальчик, спасибо, но ты не представляешь себе… Дело не в долгах, хотя у меня только первоочередных на полмиллиона. Дело в принципе. Деньги – тьфу, вот выборы на днях, я все отыграю. Там экспресс – ставка на пару – президент и губернатор штата. Очевидно, будут Гувер и Оттингер, хотя мне больше нравится Смит, да и выплата на него выше. Но главное, выигрыш обеспечен, сто процентов, только все опять уйдет за долги. Потому что пришлось занимать, чтобы поставить. Представь, это мне-то! В городе, где всякая собака знает, кто такой Ротштейн и сколько он стоит. Но вот такая полоса. И я тебе скажу – пора это все поломать, так дальше не может продолжаться. Старое правило: пока ставишь не свои, фарта не будет.

– Арнольд, пятисот тысяч у меня нет, но я могу к послезавтра собрать сотню, вы хотя бы часть отдадите. Подвезу прямо сюда.

– Я очень ценю, мальчик. Ценю твое предложение, правда. Но сотня – это как вода в песок. Если ты действительно хочешь помочь… в общем, есть другой вариант, можно разом решить все проблемы. Но я даже и не знаю, как сказать.

– Да просто скажите.

– Понимаешь, должна прийти посылка с Кубы. Двести фунтов порошка, почти миллион баксов. Если везти по обычным каналам, моя доля – двадцать процентов, и не сразу, а потом. А вот если бы ты самолетом, туда и обратно, вот это бы решило все проблемы. Я знаю, у тебя негативное отношение к этой теме, я всегда относился с уважением. Но сейчас… вот один единственный раз, Авель. Пару дней, и я чист. И буду тебе опять по гроб жизни обязан.