Она высвободила руки из-под одеяла, закинула их за голову, уперлась ступнями, потянулась, выгибая спину, певуче зевнула и раскрыла глаза. Длинные солнечные лучи с вертящимися пылинками простреливали сквозь ставни, втыкаясь в татарский коврик на полу. Запрокинув голову и прищурив веки, она продолжала лежать, тихонько шевеля пальцами, думая о том, какое счастье немножко с утра полениться, несмотря на то что дел невпроворот.

В двенадцать за ней заедет Алеша, они поедут в ЗАГС, их зарегистрируют, она получит справку с новой фамилией, с ней в институт, там переделают диплом, и вот она станет уже не доктор Гуревич, а доктор Знаменская. Потом они поедут к Кантерам, дяде Исаю и Миле с Анечкой, где в последний раз все соберутся – отпраздновать окончание старой и начало новой жизни, потом, хи-хи, будет брачная ночь, а наутро пришлют бричку из Губсанупра, и они отправятся в свадебное путешествие – в калмыцкую степь на трахому – доктор Знаменский с доктором Знаменской.

«Да что же это я лежу, как корова», – сказала она себе.

Надо было вскакивать, бежать, торопиться жить эту новую великолепную жизнь.

Ривка сбросила одеяло и распахнула ставни. Из сада выплеснулся головокружительно сладкий цветочный дух. Облака плыли в небе, как пенки от варенья. После весенних небывало обильных дождей выжженная солнцем пыльная желтая Астрахань расцвела и зазеленела. Через пару недель жара возьмет свое и все пожухнет, но пока можно было ходить босиком по одуванчикам, густо выросшим вдоль забора, и смотреть, как белые перышки прилипают к мокрым от росы лодыжкам.

Ривка подобрала тяжелые рыжие волосы на затылке, увязала в узел, заколола булавкой, набросила на плечи халат и пошла.

Начинался новый необъятный беспокойный день.

Зевая, ленясь, наслаждаясь, она долго и тщательно умывалась, водила влажной тряпкой по спине и плечам, роняя в таз звонкие капли, расчесывала и перезакалывала волосы перед зеркалом. Потом разожгла керогаз и разбила яйцо, уронив в сковородку скорлупу. Скорлупа раскрошилась, она ногтем подцепила что смогла, махнула рукой на оставшиеся крошки, отрезала хлеба и села к столу.

За завтраком открыла местную газету.

В финансовом аппарате Астрахани в угоду частникам орудовали двадцать пять вредителей во главе с председателем налоговой комиссии Адамовым и заведующим губторготделом Нанковым. Их преступные действия привели к дезорганизации потребительского рынка, поскольку обвиняемые предоставляли рыбным и икорным промышленникам право увеличенного вылова рыбы-сырца. Мало того, они сознательно снижали налогообложение частных предприятий, за взятки разрешая отсрочки платежей. В результате этих преступных действий недопоступление налогов от частных предприятий выразилось в сумме 5 500 000 рублей.

«Вот еще напасть», – подумала она, налив себе чашечку чая. Хорошо, что к ним с Алешей все эти нэпманские дела не имеют отношения. Но вот Кантеров с их рыбным промыслом процесс затрагивал напрямую – упрямый старик не желал прекращать дело, несмотря на то что его детям, заканчивающим медицинский, оно было совершенно ни к чему. Теперь в городе шли аресты, накануне взяли кузена Гельмана и того бухгалтера из конторы, что носил взятки, но Кантеры решили, что праздновать будут все равно их свадьбу с Алешей и вузовские дипломы – Анютин и Милин.

Что за образцовая советская семья у них с Алешей получится – муж попович, жена из купцов! Брат Соломон не зря сбежал от них в Баку, хирургом Каспийской флотилии. Теперь, если верить газетам, даже балыки надо солить с опаской. Все они в доле, потому что свидетельство преступления – копченый балык, подаренный стариком Кантером, вон он, у них в кладовке висит. От огромной белужины больше ее роста. Жиром сочится, и пол под ним жирный. Каждый день все от него отрезают по куску, а он никак не кончается. Но деваться некуда, если б не тот балык, с ее бесхозяйственностью было бы непонятно, чем питаться самой и чем кормить мужа.