Конечно, не без минусов. Аксенов, как известно, не может описать женского персонажа, даже когда её любит. Самая любимая, самая красивая женщина у него остаётся предметом. Куда поставить (положить), чем порадовать. А вот Алексей Толстой классно описывает женщин, что центровых героинь типа Александры Волковой, в девичестве Бровкиной, что периферийных типа царевны Софьи или царевны Натальи. Даже Анна Монс, периферийная, жадная и тупая, из патриотических соображений, - и то живой человек. Тупой и жадный, но живой. Правильно Бунин, самый тонкий автор русской любовной прозы и, одновременно, самый критический комментатор современной литературы, удивлялся качеству толстовского письма.

Как исторический роман «Петр Первый» - это русский Дюма. Как приключенческий роман, в другой лиге, намного хуже. Толстой слишком любит своих героев, даже отрицательных. Не может он создать им таких приключений, чтобы было за них страшно. Ну так жанр приключенческого романа на русском труден. Никому не даётся. Был ли кто в промежутке между Лермонтовым и Акуниным? Не уверен. Может, среди детских книжек что-то мелькало. Кино хорошее было, но литературная основа была неизменно второсортной. Надо надеяться, что за Акуниным не начнётся новый перерыв длиной в 150 лет.

Как гениально писали когда-то Вайль и Генис в своей методичке для вечерних курсов рабочей молодежи - «Без Карамзина в литературе появляется Пикуль.» Сейчас, почти полвека спустя, уже не понять, почему они пишут слово «пикуль» с большой буквы, но в целом мысль хорошая. Так и было до Толстого. А у Толстого - как-то по чуть-чуть, словом и делом, пером и шпагой, добираются всё-таки до Парижа. Это и делает его роман фаворитом, за неимением лучшего слова.

Вот самая первая сцена там была, на первой странице. Девочка слезала с печи, не помню уж там зачем. Это всё потом растаяло, рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре, но вот когда она слезала с печи, что-то же начиналось? Новый день? Восемнадцатый век? Девочка же не знала, что слезает с печки, чтобы встретиться с Петром Первым. Танцевать в Парижем с Людовиком-Солнце.

Но, Боже, «Петр Первый» обрывается на середине. «Шли санитары». Разве можно так заканчивать роман?

А вот Аксенов слишком влюбляется в своих персонажей. Ни Пушкин, ни Лев Толстой, ни Дюма так никогда бы не сделали. Шолохов не стал бы, но он вообще автор легендарной отстраненности, Гроссман не стал бы, потому что был великий писатель, Булгаков не стал бы, потому что тоже великий. В молодости Аксенов заставлял себя убивать полюбившихся героев, искусственно вставляя смерти в трогательные романтические повести. А став знаменитым, перестал. Старый стал, сентиментальный.

Две темные лошадки выдали какой-то мутный матч. Лицом к лицу лица не увидать. Но, как говорится, кто-то должен быть назван победителем.

Вперёд идёт «Петр Первый». Го, Саня Бровкина!

ДЕНЬ 4: «Зависть» - «Архипелаг ГУЛаг».

Четвертый день завершает первую половину 1/8 финала. В предыдущих встречах «Тихий Дон» победил «Доктора Живаго», «Лолита» справилась с «Мастером и Маргаритой», а «Петр Первый» преодолел сопротивление «Московской саги». С учётом того, что в групповом турнире «Петр Первый» оставил позади такие значительные, по своему, произведения, как «Мы» Замятина и «У войны не женское лицо» Алексиевич, возникает вопрос - кто же сможет его остановить?

Итак, день четвертый. «Зависть» - «Архипелаг ГУЛаг».

Может ли одна строчка, первая в романе, перевесить общественную и историческую значимость другого романа? Ответ на этот вопрос даст результат четвертого матча 1/8 финала.

В групповом турнире соперниками «Зависти» были «Компромисс» Довлатова и «Призрак Александра Вольфа» Газданова. Вот что значит - повезло с группой! Из группы посложнее «Зависть», пожалуй, не вышла бы.

«Компромиссу» не позавидуешь. Это как ставить легковеса против тяжеловеса. Самый лучший легковес проиграет вчистую самому среднему тяжеловесу.

Что в пользу «Компромисса?». Довлатов получил бы первый приз на любом конкурсе «заставь поверить». Ни у одного писателя так не перемешаны, в читательском сознании, биографии персонажей и биография автора. Это ли не признак мастерства? Не зря Довлатов выбирал слова по одному в каждом предложении, работал над каждой строчкой больше любого писателя. Как если паучок не ползал по своей сетке, выпуская клейкую нить, а завязывал бы каждый узелок отдельно, тщательно выбирая размер своих ловушек.

А проза Газданова - это серебро по хрусталю. «Призрак Александра Вольфа» реалистичен - автор подростком воевал в гражданскую. Но это же и магия - и то, как это происходит, и то как это написано. До Саши Соколова никто так не писал. Как будто Набоков, только легче, тоньше, воздушнее. Но Набоков - как потом Довлатов - так виртуозно сплетал свою собственную биографию с биографиями своих персонажей, что ему как писателю многое прощалось. А у Газданова был дар только литературный.

«Архипелаг ГУЛаг» вышел в 1/8 из группы, в которой играли «Охота на изюбря» и «Школа для дураков».

«Охота на изюбря» попала в групповой турнир по квоте, выделенной для 1990-х. Не может же быть так, что за целое десятилетие не было написано ни одного замечательного романа? Пока литературная критика награждала всякую мутотень, написанную специально для литературных критиков, должен же кто-то писать что-то крутое? Формально, в 1990-е попадает «Московская сага», но это, на самом деле, роман для 1989 года. Когда уже можно не только плохого Ленина, но и секс. Просто Аксенов опоздал. Формально, в 1990-е попадает «Чапаев и пустота», но русский ХХ век к моменту его выхода уже давно кончился...

А роман Латыниной некрепко сшит, зато ладно скроен. В нем есть гениальность - то, как происходящее (цельный, связный сюжет) складывается не по задумке какого-то одного мегазлодея, а как равнодействующее каких-то левых, между собой несвязанных сил.

Сейчас набегут комментаторки, роман не читавшие, зато слушавшие Латынину на Эхе. Или слышавшие эхо Латыниной на Эхе. Спокойствие, «Охота», моя любовь как экономиста, не прошла дальше. Но реально, о чём вы? Тут неподъём во весь размах, мыследавная глубь в поперечь, а вы про шансы какого-то криминального чтива...

То же самое со «Школой для дураков» Соколова. Завистливый и желчный Набоков назвал этот роман «трогательной книгой». Набоков! Слова этой книги как будто излучают свет. Как перо жар-птицы на глухой поляне в лесу. Стрекозы на пруды слетают с её страниц и разлетаются повсюду. Одна, мне помнится, приземляется у Дмитрия Быкова - на тот самый пруд, который взрывается «брекеке». Магия этих страниц когда-то привела меня, нетеатрала, на студенческий спектакль - и я получил любимый театр, Мастерскую Фоменко, на всю оставшуюся жизнь.

Саша Соколов, как никакой другой великий русский писатель, подорвал своё положение неудачным пиаром. Сначала обещал писать по роману каждый пять лет, тревожная куколка в ожидании Нобеля. Потом ничего так и не написал за сорок лет. Чтобы закрепить эффект, опубликовал какую-то безнадежную нерифмованную чепуху. Но соревнуются романы, а не люди. «Школа для дураков» - вершина русской прозы ХХ века.

Но опять-таки, о чём всё это? Трогательность против колоссума? Стрекоза против тяжелой поступи русской истории. Угодила стрекозушка да промеж двух жлобов...

Так и в 1/8 - «Зависть» против Главной Русской Книги ХХ Века. Но в тот момент, когда романы выходят на поле, все равны. 0:0 на табло. Пусть победит сильнейший.

За «Архипелаг» - то, что он потрясающе интересно читается. От первого тома невозможно оторваться. Невозможно оторваться было в детстве, когда он впервые рассказывал о масштабе сталинских репрессий. Невозможно оторваться сейчас, когда всё про эти масштабы известно.

За «Зависть» - какой писательский талант был у Юрия Олеши! За то, что он за сорок лет не провел ни дня без строчки и так ни одной строчки за эти сорок лет и не написал. За гибель и сдачу русского интеллигента. Перефразируя известное выражение, можно сказать, - «Была сдача, но был же и русский интеллигент!»

Герой Солженицына, «я», его альтер-эго, человек симпатичный. Солженицын-то и в жизни, похоже, был посимпатичнее того публичного образа, который старательно создавал. Но тут он совсем хороший, потому что это нужно для книги. Нужно, для авторского замысла, чтобы герой воспринимал всё самым невинным образом. Это есть и в «Раковом корпусе», но там виднее, что это литературный приём, а в «Архипелаге» это гениально сделано. Арест, тюрьма, суд не захватывали бы читателя, не обжигали бы так, если бы герой не был так девственен в своём восприятии того, что происходит с ним. Неужели вон тот — это я?

Это помимо того, что «Архипелаг» - это революция в русской литературе. Он заявлен, скромно, как художественное произведение, но художественность в нём - от писательского мастерства. Так-то это типичный нон-фикшн, популярная история на таком уровне, на каком в русской литературе никто не писал до Солженицына.

Пушкин мог бы - то, что он собирал для истории пугачевского бунта - обещало быть первым, и первым великим русским нон-фикшном - но Пушкин погиб, не успев написать. Исторические романы русская литература создавала на самом мировом уровне - «Война и мир» - это и есть мировой образец исторического романа, но написанную для широкой публики историю - нет. Случались гениальные книги по истории, когда научная монография писалась так, чтобы её могла читать широкая публика - тот же «Наполеон» Тарле. Случались гениальные биографии - та же биография Олеши, написанная Белинковым. "Цусима" - редчайший пример, тем более что нонфикшн-роман написан участником и очевидцем события. Но «Архипелаг» описал, с достоверностью документального произведения, обращенного к массовому читателю, целую эпоху, целую страну.

После «Архипелага» миллиоными тиражами разошлись документальные книги Светланы Алексиевич, но в целом это больше никому не давалось. Борис Акунин -писатель великой храбрости, отважный экспериментатор и то предпочёл разделить - вот художественный роман, вот история для широкой публики. И Дмитрий Быков - писатель, мастерски владеющий вообще всеми мыслимыми литературными приёмами, предпочитает разделять - вот биография, нон-фикшн, вот романы о той же эпохе. Совместить, как Труман Капоте в «Хладнокровном убийстве», никто не может. Солженицын, кстати, сам больше не смог, хотя честно пытался.

«Три толстяка», странная, магическая, ни на что в русской детской литературе не похожая сказка - за «Зависть»!

Против «Зависти» - ну что это, в самом деле, за унылое мелкотемье. Кавалеров, а не при деньгах. Где коллоссальные образы? Где горизонт?

Ответ на вопрос, заданный в начале, на самом деле предельно прост. Не может. «Архипелаг ГУЛаг» идёт дальше.

ДЕНЬ 5: "Жизнь и судьба” - "Белая гвардия”

1/8 финала, 5-й матч (из 8 матчей 1/8-ой), "Жизнь и судьба" - "Белая гвардия".

Может быть, «Жизнь и судьбу» надо было пропустить в 1/8 без участия в групповом турнире. Впрочем, по той же логике мадридский «Реал» начинал бы Лигу чемпионов с четвертьфинала. В групповом турнире соперниками романа Гроссмана были «Крутой маршрут» и «Ташкент - город хлебный».

«Крутой маршрут» - чуть ли не самое яркое произведение эпохи, когда следующий номер толстого журнала был событием. Поскольку соревновались толстые журналы с еженедельным «Огоньком» и ежедневным телевизором, то трудно было обратить внимание, что «разоблачения сталинских преступлений» - литература высочайшего уровня. Если бы турнир был бы рассказов, а не романов, может быть, Варлам Шаламов занял бы половину мест в десятке? И среди мемуаров были шедевры. Мемуар Евгении Гинзбург силен и жизнью, и судьбой, и маршрутом. Внимательная читательница обратит также внимание, что это редкий случай в этом турнире, когда авторка романа появляется, мимолётом, как героиня в другом. Ну ещё бы, если подумать.

Куча маленьких романов и больших повестей не вошла в мой турнир, потому что есть возможность записать их в детскую литературу. В русской традиции в детсткую литературу утрамбовывают и Дюма, и Вальтер Скотта, и Сэллинджера, хотя какое они имеют отношение к детству? Когда я читал, совсем маленьким, «Три мушкетёра», я просто не замечал ни насилия, ни измен, ни страстей, ни долгих разговоров. То есть делал роман детским при чтении.

С другой стороны, добавь в турнир «Великое противостояние» и что это будет? Я исключил «детскую» литературы и оставил «Ташкент - город хлебный», про голод в Поволжье 1921 года. Если бы из необъятной детской литературы на русском языке нужно было бы выбрать один, представляющий её среди взрослых романов, то вот это он. Сто лет прошло, а Мишка открывает глаза пошире других. А автор счастливо избежал общей судьбы русских авторов той эпохи, умерев от сердечного приступа в 46 лет в 1923 году.

«Белая гвардия» опередила в групповом турнире «Золотой теленок» и «Александр I».

Как можно не любить «Золотой телёнок»? Это - бессмертная библия русской жизни. Это божественная комедия. Она же «Одиссея». Она же «Улисс», не спутайте.

Это роман, сделавший одесского еврея самым ярким мужским героем в русской литературе ХХ века. Когда учительница спрашивает, - Кто твой любимый герой? Отвечаешь «Саня Григорьев!» (Один раз в жизни учительница задала мне такой вопрос, ожидая, видимо, что-то типа «Александр Панкратов!» А я послал её в нокдаун своим Петрушей Гринёвым. Что правда. Но и Саня Григорьев - тоже правда. И Серёжа Крашенинников.) Но, если бы большинство читающих мальчиков были бы честны перед собой, отвечая на этот вопрос, это был бы Остап Бендер, за явным преимуществом.

В «Александре I» Мережковский добился какого-то удивительного единства. Мутная, тяжелая, как будто из середины девятнадцатого века историческая проза вдруг становится самым адекватным инструментом для описания последних лет императора Александра. Самый, может быть, успешный из русских монархов - и в плане личной политической судьбы, и в плане военных достижений его империи - добился этого бесконечной способностью всех обманывать, обещать, не обещая, расставаться, не расставаясь, изменять, не изменяя.