Известие, что лично Сталин дал мне подполковника, стало для меня полной неожиданностью. Я только повесил по ещё одной шпале в свои петлицы после приказа Рокоссовского, как спустя несколько дней пришёл приказ из ставки. Кроме повышения в звании. Мне дали и орден Ленина, правда с награждением придётся немного подождать. Обычно такие высокие награды дают в Кремле, дедушка Калинин вручает, но сейчас обстановка не та, что бы за наградами в Москву кататься. Да мне и просто пришедшего приказа достаточно, а кроме того привезли и новое знамя полка. К нам в штаб заявилась целая делегация, где кроме пары политработников, привёзших знамя, были и пара особистов, которые назначались в мой полк. Я честно говоря сразу напрягся, как только услышал, на какую должность они прибыли, но капитан Якубов отведя меня чуть в сторону проговорил:

— Товарищ подполковник, не волнуйтесь, нас лично товарищ Берия к вам послал с приказом, что бы с вашей головы и волос не упал. У меня особые полномочия и если кто попробует вас в чём обвинить, то разбираться будет лично товарищ Берия.

С одной стороны это меня успокоило, считай получил индульгенцию от разного рода дураков при званиях и должностях, а с другой стороны теперь ни каких ошибок делать нельзя. Репутация она такая, завоевываешь её долго и тяжело, а теряешь легко и быстро. Но ошибаться я вроде как не планировал, а на следующий день было торжественное вручение моему полку знамени. По этому случаю отвёл все части из города, а меня заменили бойцы Новикова. Немцы, дважды считай основательно получив по зубам, пока зализывали раны и ограничивались лишь регулярными артиллерийскими обстрелами города и передовых позиций. Полк построился на поле, но считай на опушке леса, вместе со всей техникой, выстроившись в парадное построение. Под звуки «Прощания Славянки», которую играла моя музыкальная команда и в присутствии генерала Рокоссовского, нам торжественно вручили боевое знамя. А вот когда его развернули, я остолбенел. Вот всего мог ожидать от вышестоящего командования, но только не такое! На знамени была изображена оскалившаяся медвежья голова. Учитывая, что шаг в сторону равносилен расстрелу, то это явно сам товарищ Сталин соизволил пошутить, а я что, я ничего, мне так даже прикольней. Зато теперь ни одна падла в лампасах не сможет мне приказать закрасить моих потапычей, у меня считай прямое позволение хозяина земли советской. Кстати вместе с штабными прибыли и конструкторы, они внимательно изучили мои модернизации тридцатьчетвёрок. В частности вваренные вместо родных новые люки от немецких троек вместе с командирскими башенками, а также крепления зенитных пулемётов. В принципе ничего нового тут не было, так, работа над конструкторскими недоработками. Всё это прекрасно исправлялось ремонтниками при наличии донора в виде немецкого танка.

Но это так, лирика, дела канцелярские, а вот боевые дела были другими. Раз немцы прозвали мой полк «Бешенными медведями», то следует соответствовать. Разведка аккуратно пробежалась по ближайшим немецким тылам и спустя четыре дня, за которые мои маслопупы вместе с мехводами основательно перебрали танки, так что сейчас они были в удовлетворительном состоянии. Вот так разведав, что и где у немцев находится, снова под прикрытием небольшого артобстрела нанёс им контрудар. В первую очередь уничтожал выявленные немецкие орудия, а затем небольшая увеселительная прогулка по немецким тылам с битьём морд оккупантам и праздничным салютом из их складов с боеприпасами. Прошёлся основательно, по достаточно большому маршруту, с заходом в гости в штаб 4-ой немецкой армии генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге. Разумеется всё это было не наобум. Предварительно мои орлы всё выяснили и мы проработали маршрут. Для отвлечения внимания основные мои силы работали вдоль фронта не показывая намеренье углубляться в немецкий тыл. Для этой операции мы задействовали свежее захваченную немецкую технику, а в частности три десятка бронетранспортёров и полтора десятка танков, Т-3. Под видом немецкой части прошли весь путь и только перед штабом 4-ой армии быстро, по шаблону нарисовали медвежьи головы. Разумеется, что и немецкие кресты закрасили, а вместо них нарисовали красные звёзды. Не спорю, возможно это и ребячество, детство в заднице заиграло, но и психологически тоже хорошо. Вывести немцев из равновесия, удивить и испугать. Это тоже снимали на кинокамеру, все значимые операции обязательно фиксировались на киноплёнку. Тут и для начальства занимательное кино и для пропаганды очень полезно, так что со всех сторон одни плюсы. Был правда в колонне и десяток БА-10, всё же и артиллерия нужна, но там мне достали серую краску смываемую водой, вот её и закрасили наш камуфляж и нарисовали немецкие кресты. На пару дней её хватило, это что бы доехать до места, а потом её сами смыли. Появление в штабе армии русской части стало для немцев шоком. Несколько танков охраны мгновенно сожгли, а затем принялись зачищать немцев из охраны штаба. Он сам кстати расположился в большой деревне. Хотя в принципе силы были равные, но мои бойцы подавляли огневой мощью. Самозарядные винтовки и многочисленные пулемёты, а также и снайпера. Хотя потери мои бойцы понесли в ходе боя, но довольно небольшие. Они просто давили противника огнём, а снайпера отстреливали немецких офицеров и пулемётчиков. Я не мог разумеется пропустить такое веселье и лично командовал батальоном, оставив командование полком на начштаба. Упорнее всего немцы оборонялись у здания школы, в которой и разместили свой штаб, но когда на площадь выехали мои бронетранспортёры и бронеавтомобили и прямой наводкой стали бить из пулемётов по окнам, то быстро подавили всякое сопротивление противника. От стандартной зачистки помещений пришлось отказаться. Я хотел взять немецкое командование живьём, а если в каждое помещение бросать гранату, а затем всё поливать свинцом, то шансы на это будут катастрофически малы. На штурм пошли бойцы с ППД, их я сумел набрать за время нахождения летом в немецком тылу. А для хоть какой защиты использовали щиты, их специально мои техники сделали перед операцией. Самые здоровые бойцы с ними шли первыми, а остальные прятались за ними. Этим бойцам ещё на всякий случай сделали простейшие кирасы на грудь. Как результат, всё немецкое командование 4-ой армией вместе с командующим попало ко мне в плен. Ещё перед самим нападением перерезали все телефонные провода и в эфире стали забивать все диапазоны, не давая немцам вызвать помощь. На всё ушло в общей сложности порядка полутора часов, а вот потом аллюр три креста. Забрав пленных и все бумаги из штаба, на полной скорости рванули к себе. Для подстраховки навстречу нам выдвинулась танковая группа из двух десятков Т-34 и батальона пехоты на трофейных бронетранспортёрах и двух десятков БА-10. Встретились через четыре часа и уже все вместе двинулись к себе. За это время было два авианалёта, которые успешно отбили. С нами ехали 12 грузовиков с авиационными пушками, которые мы переделали в зенитки, а также 4 трофейных немецких бронетранспортёра с зенитными флаками. Вот они так встречали птенцов Геринга, что они потеряв несколько машин в первые же минуты штурмовки, затем бомбили нас с высоты. Разумеется, что результаты таких бомбёжек были аховые. А вот когда мы вернулись в Вязьму, причём заранее никому и ничего не сообщали, то началось. Рокоссовский, когда увидел КОГО мы привезли, остолбенел, а затем лично отправился к связистам докладывать в генштаб. Прибыли мы уже под вечер, а в полночь, под усиленной охраной отправили пленных с штабными бумагами в Москву. Рота на бронетранспортёрах и десяток БА-10 с 4 зенитными машинами сопровождали два штабных автобуса с пленными и пару отдельных грузовиков с штабными документами.

Разгром штаба 4-ой армии вермахта и захват всего её командования произвел эффект разорвавшейся бомбы по обе стороны фронта. Для противника шок и неверие в произошедшее, для моего руководства в принципе тоже самое, но вот выводы совсем разные. Также я понимал: для немцев потеря командующего армией и всего штабного архива — это не просто позор, это оперативная катастрофа, которую они попытаются залить нашей кровью. Гитлер, по слухам, когда ему сообщили о происшедшем бился в истерике, требуя «стереть Вязьму с лица земли вместе с этим медвежьим питомником».

На следующее утро после моего возвращения из рейда, в мой штаб, располагавшийся теперь в большом и глубоком бетонном подвале бывшего банка, пришёл Рокоссовский. Вид у него был торжественный, но глаза выдавали крайнюю степень недосыпа.

— Ну, подполковник, — он положил руку мне на плечо. — В Москве праздник. Сталин лично приказал выдать твоему полку двойной боекомплект и выделить эшелон с горючим из стратегических резервов. Но есть и плохие новости.

Я развернул карту.

— Немцы стягивают силы для мести, Константин Константинович?

— Не то слово. Разведка докладывает: в сторону Вязьмы развернуты части 3-й и 4-й танковых групп. Готовят «клещи». Гёпнер лично поклялся повесить тебя на главной площади города. Нам приказано удерживать Вязьму любой ценой, пока формируется новый эшелон обороны под Можайском.

— Вот как? Тогда пожалуй стоит ответить баш на баш. Надо донести до Гёпнера, что я в свою очередь, когда он попадётся мне в руки, просто посажу его на кол, лично!

— А это не перебор?

— Нет, не рой другому яму. Раз ты публично разбрасываешься такими заявлениями, то будь готов отвечать за свои слова, а также, что твой противник ответит на них по-своему.

Я понимал, что сидеть в городе и ждать, пока нас окружат — верная гибель. Нужно было снова играть не по правилам.

— Товарищ генерал-лейтенант, — обратился я к Рокоссовскому.

— Если мы будем сидеть в подвалах, нас просто завалят обломками зданий. Немцы подтянут тяжёлую артиллерию, а Вязьма не такой крупный город, так что много времени на это им не понадобится. Разрешите мне вывести полк в мобильный резерв. Я оставлю в городе только заслоны и ложные позиции, а основными силами ударю во фланг наступающей группировке противника.

Рокоссовский долго смотрел на карту, покусывая губу.

— Рискованно, Ковалёв. Если не удержишь фланг, Вязьма падет за часы. Но сидеть в капкане я тебе тоже не позволю. Действуй. Но учти — связи с Гжатском почти нет, там сейчас месиво.

Мы выступили в сумерках. Октябрьская распутица уже вовсю диктовала свои условия, но мои танки, подшаманенные полковыми умельцами, шли уверенно. Я решил встретить авангард немцев у переправы через реку Воря. Там было узкое место, где их численное превосходство нивелировалось береговым ландшафтом.

Разведка Свиридова доложила: к реке движется передовой отряд 2-й танковой дивизии вермахта. Около восьмидесяти танков и мотопехота. Немцы шли уверенно, считая, что вся 16-я армия зарылась в землю в самой Вязьме.

— Засаду ставим «лесенкой», — приказал я командирам батальонов по рации. — Т-34 в первой линии, КВ в затылок. Огонь открывать только по моей команде с дистанции триста метров. Бьем по головным и замыкающим.

Когда первая немецкая «тройка» выехала на мост, я почувствовал, как азарт снова берет свое. — По кошкам… — прошептал я в ларингофон. — ОГОНЬ!

Грянул залп. Мост мгновенно превратился в ловушку. Головной танк вспыхнул, перегородив путь, а замыкающие машины в колонне были подожжены прицельными выстрелами моих КВ из глубины леса.

Немцы попытались развернуться в боевой порядок, но вязли в прибрежной грязи. И тут я ввел свой «козырь». Из кустарника, прямо во фланг колонне, вылетели наши трофейные «Ганомаги» с медвежьими головами на бортах. В каждом — по отделению бойцов с СВТ и по два ручных пулемета. Они поливали немецкую пехоту шквалом свинца, не давая им даже поднять голову от земли.

Это был не бой, а филигранная разделка мясной туши. — Командир! Справа еще колонна, до пятидесяти единиц! — прорезался голос Одинцова. — Разворачивай вторую роту КВ! Пусть попробуют нашу броню на зуб!

В этом бою мы впервые применили «активную защиту» по-ковалёвски: на борта Т-34 и КВ мы навесили экраны из десятимиллиметровой брони на расстоянии в 10 — 15 сантиметров от бортов, что помогало отводить кумулятивные струи ранних немецких снарядов. При попадании, кумулятивная струя с лёгкостью прожигала экран а затем бессильно рассеивалась на броне танка. Немцы били, попадали, но наши танки продолжали огрызаться огнем. К вечеру берег Вори был завален обломками немецкой техники. Мы уничтожили под сотню немецких танков, практически не понеся потерь в технике (не считая сбитых гусениц и разбитых триплексов). Но наша радость была недолгой. С севера пришла радиограмма от Свиридова: «Крупные силы противника обошли нас с востока. Вязьма под угрозой окружения. Кольцо смыкается у села Панфилово».

Это было оно — то самое знаменитое Вяземское окружение, которое в моей истории стало трагедией для сотен тысяч человек. Но в этой реальности у нас были «Бешеные медведи».

— Всем частям! — объявил я по связи. — В Вязьму не возвращаемся. Разворот на 180 градусов. Идем на прорыв восточного заслона. Мы не будем сидеть в котле. Мы сами станем котлом для тех, кто попытается нас запереть!

В ту ночь небо над Гжатском окрасилось в багровый цвет. Рокоссовский уже начал вывод основных сил дивизий Новикова и Щеглова из Вязьмы, используя пробитый нами коридор. Мы шли в арьергарде, огрызаясь огнем на каждую попытку немцев сузить кольцо. Это был уже не просто полк. Это был стальной таран, который пробивал путь всей армии через заслоны вермахта, стремясь к Москве.

— Ну что, потапычи, — пробормотал я, глядя на горящие остовы немецких машин. — Нас ждут Химки. Посмотрим, кто кого до Москвы не пустит.

На горизонте показались первые немецкие мотоциклисты-разведчики из дивизии «Рейх». Впереди был самый тяжелый рейд по тылам — прорыв к Можайской линии обороны.

Выход из Вяземского капкана дался нам нелегко. Мы шли по ночам, маневрируя между наступающими клиньями противника, как волки в лесу. Мой полк превратился в «подвижную крепость», прикрывающую отход дивизий Рокоссовского. Вот только одним этим мои обязанности не ограничивались. Когда было необходимо, мой полк стальным тараном проламывал немецкую оборону. Но чем ближе мы подходили к Волоколамску, тем гуще становился туман войны. На шестые сутки марша, когда утренняя изморозь превратила броню в скользкий каток, головной дозор Свиридова наткнулся на заслон НКВД и остатки какой-то стрелковой дивизии.

— Командир, заминка, — доложил в рацию Свиридов. — Свои впереди. Но они на нас пушки разворачивают. Похоже, наши «медведи» на бортах и экраны их смущают.

Я вылез из люка. Вид у нас и впрямь был еще тот: танки обвешаны какими-то железными листами, десятки трофейных «Ганомагов» в колонне, на броне — бойцы вперемешку в наших ватниках и немецких куртках (мороз не тетка). Для любого заградотряда мы выглядели как классическая диверсионная группа «Бранденбург-800».

— Всем стоять! Глуши моторы! — скомандовал я.

Я спрыгнул с брони и пошел вперед один, подняв руки, едва успел отойти, как меня нагнал наш особист, капитан Якубов. Из кустов на нас смотрели стволы «сорокапяток». Навстречу нам вышел молодой лейтенант с бледным лицом и трясущимися руками. — Стой! Стрелять буду! Кто такие⁈ Почему на немецких коробках⁈

— Свои, лейтенант. Подполковник Ковалёв, командир особого танкового полка. Рокоссовского знаешь? Мы из-под Вязьмы вышли, — я медленно достал документы. — Позови старшего, сынок. А пушки убери, не ровен час само стрельнет, мои ребята нервные, вмиг всю вашу позицию перепашут.

К счастью, через десять минут прибыл майор-особист в сопровождении десятка автоматчиков. Я двинулся было к нему, но меня опередил капитан Якубов. Он достав какую-то бумагу дал её майору и тот прочитав её, побледнел прямо на глазах. Хотя он и был старше Якубова по званию, но тот был старше по должности, не у меня в полку, а в их энкавэдешной иерархии. Вот и сработала предусмотрительность Сталина и Берии, а то разборки с этим майором могли пойти как угодно. Кстати, а почему тут целый майор НКВД, это ведь считай целый армейский полковник в пересчёте на армейские звания. Что он тут делает? На немецкого диверсанта вроде не походит, но это его дела, главное, капитан Якубов нагнал на него ужаса и все вопросы с нас волшебным образом пропали. Чуть позже оказалось, что по фронту гуляли слухи о «танках-оборотнях» с медвежьими головами, которые громят немецкие тылы появляясь, как призраки то тут, то там и затем бесследно исчезая. Нас ждали, но не верили, что мы вырвемся.

Нас, вернее мой полк, после выхода из окружения направили под Волоколамск, на стык с 316-й стрелковой дивизией генерала Панфилова. Когда я увидел этих бойцов — полуголодных, в легких шинелях, окапывающихся в мерзлой земле, у меня сердце сжалось. У них на всю роту было две противотанковые пушки и связки гранат. А против них Гёпнер бросал лучшие силы. Надо ли говорить, как нам обрадовались, ведь мы стали негласным талисманом для наших войск. Где мы, там немцы несут катастрофические потери, а все примкнувшие ко мне благополучно выходят к своим.

Панфилова я нашёл в небольшой избе, служившей ему штабом дивизии. Иван Васильевич был спокоен, но в глазах читалась тяжелая дума.

— Танки, говоришь? — он посмотрел на меня. — Это хорошо. Мне докладывали о твоих «медведях». Гёпнер на моем участке лезет как ошпаренный. Поможешь?

— Помогу, Иван Васильевич. Мои танкисты в обороне сидеть не любят, но и лезть на противника без оглядки тоже, так что мы будем работать из засад на флангах. Как только немцы попрут на ваши позиции — мы ударим им в бок.

Первый снег выпал внезапно, укрыв землю белым саваном. Для немцев это стало шоком — их техника начала капризничать, смазка густела, а солдаты замерзали. А мои «маслопупы» еще в Вязьме раздобыли зимнее масло из немецких запасов (иронично, правда?) и перевели дизеля на особый режим. А так наготовили специальные экраны. Тут было только два варианта, или развести в выкопанной под двигателем яме костёр, который накрыть экраном, что бы не поджечь двигатель или слить на ночь воду из двигателя. А утром, сначала нагреть на костре в ведре воду и потом, горячую, залить снова в двигатель, в обоих случаях геморроя выше крыши, но другого выхода нет. Антифриз уже производили, но был он жутким дефицитом, причём и у нас и у немцев, так что это была общая проблема для нас всех.

Ночью мы провели дерзкую операцию. Разведка обнаружила, что немцы подтянули к передовой аэродром подскока. Десятки «Лаптежников» (Ju-87), которые днем не давали панфиловцам поднять головы, стояли там рядами.

— Пойдем по-тихому, — шепнул я командирам. — Танки красим известью. Огни не зажигать.

Через линию фронта прошли играючи, немцы просто не ожидали от нас такой наглости, да и сил у них на этом участке оказалось мало. Весь расчёт строился на скорости, так что мы вышли на взлетную полосу в три часа утра. Немцы даже часовых не выставили — думали, русские в такую метель носа не высунут. Это была не битва, а расстрел. Наши Т-34 на полном ходу неслись вдоль рядов самолетов, расстреливая их из пулеметов и просто давя их своими гусеницами. Вспыхивали баки с горючим, аэродром превратился в гигантский костер. Когда мы уходили, в небе завыли сирены — это немцы пытались поднять хоть что-то, но взлетать было уже не на чем и некому.

Утром, когда Гёпнер двинул свои танки на позиции 316-й дивизии, его не поддержала авиация. А из заснеженного леса, с диким ревом и оскаленными медвежьими мордами на броне, на фланг его «четверок» вылетел мой полк.

— Ну что, Гёпнер? — я азартно прильнул к приборам наблюдения своего КВ. — Посмотрим, как ты будешь вешать меня на пустом месте!

В тот день под Волоколамском немецкая военная машина впервые по-настоящему споткнулась о русский характер и стальные когти моих «Бешеных медведей». Глава 4-й танковой группы еще не знал, что его обещание «повесить Ковалёва» превращается в его собственный смертный приговор.

Бой под Волоколамском стал для немцев холодным душем в прямом и переносном смысле слова. Пока пехота Панфилова вгрызалась в мерзлую землю, не давая врагу пройти по шоссе, мой полк устроил на флангах настоящую «каннибальскую охоту». Мы не просто отбивали атаки — мы перекусывали линии снабжения, оставляя немецкие танки без горючего и боеприпасов в самый разгар боя.

После разгрома аэродрома и встречного боя, в котором 2-я танковая дивизия вермахта потеряла оставшиеся танки, Гёпнер взял паузу. Но я знал — это затишье перед бурей. Немцы подтягивали свежие силы: по данным разведки, на наш участок перебрасывали части дивизии СС «Рейх». Эти ребята воевать умели и фанатизма им было не занимать, но и мои бойцы за это время набрались опыта, так что мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним.

Вечером, когда я в очередной раз инспектировал ремонтные летучки, где механики приваривали дополнительные траки на броню КВ, на нашу позицию прилетел Хорьх. Из него вышел Рокоссовский, а следом — человек в кожаном пальто, которого я узнал мгновенно. Генерал армии Жуков. Вид у Георгия Константиновича был свирепый. Он обвел взглядом наши замаскированные известью танки, правда при этом пришлось закрасить и медвежьи головы. Это летом среди камуфляжа она не так бросалась в глаза, а вот зимой, когда всё вокруг белое, будет сразу привлекать к себе внимание. Также пришлось перекрасить известью и трофейные «Ганомаги». Конечно теперь их точно не отличить от немецких, но быть хорошо видимой мишенью ещё хуже. Тут можно хоть свою технику вперёд пустить, и тем самым свести вероятность дружественного огня к минимуму.

— Значит, это ты тут «гёпнеров» на кол сажаешь, подполковник?

Голос Жукова звучал как скрежет металла.

— Стараемся, товарищ генерал армии, — я вытянулся во фрунт.

Жуков подошел к КВ-1, похлопал по экранированному борту.

— Рокоссовский говорит, ты Вязьму спас от полной катастрофы. И фон Клюге в Москву в клетке отправил. Сталин тобой доволен. Но Москва за спиной, Ковалёв. Слышишь?

Где-то вдалеке глухо ухнула тяжелая артиллерия.

— Слышу, товарищ генерал армии.

— Немцы готовят последний бросок. Хотят справить Рождество в Кремле. Твоя задача — не просто стоять. Ты должен стать костью в их горле. Завтра они ударят силами «Рейха» и 5-й танковой. Панфиловцы устоят, я знаю. Но если они прорвутся на стыке — ты должен их отбросить обратно в Гнилуши. Любой ценой.

— Обломятся они в Москве рождество встречать товарищ генерал армии. Будут в лесах под ёлками встречать, кто в живых останется.

Удар последовал на рассвете. Немцы пошли в атаку при поддержке «Штук», которых они всё же смогли перебросить с других участков фронта. Эсэсовцы шли в полный рост за танками и самоходками, уверенные в своем превосходстве. В отличие от Т-3, на чьей базе он и был создан, Штуг 3 был гораздо опасней. У него и броня была чуть толще, причём под углом и орудие мощней. Сейчас правда стояли короткоствольные пушки, как на Т-4, но всё равно калибра 75 миллиметров.

— Не торопиться… — шептал я в рацию, наблюдая, как немецкие Pz.IV и StuG III выползают на заснеженное поле. — Свиридов, твой выход.

В этот раз я решил использовать тактику «огневого мешка». Мы заранее подготовили позиции на обратных скатах высот. Когда немцы втянулись в низину, наши пушки, замаскированные в стогах сена и брошенных избах, открыли огонь в упор.

— Огонь! — рявкнул я.

Поле мгновенно превратилось в кипящий котел. Наши КВ-1, стоящие в капонирах, работали как снайперы. В разгар боя я заметил группу немецких бронетранспортеров, пытавшихся обойти позиции панфиловцев по лесному ручью. — Одинцов! За мной! Третий батальон — в контратаку!

Мой КВ взревел и вырвался из укрытия. Мы неслись по глубокому снегу, поднимая белые вихри. Впереди показались немецкие бронетранспортёры. Мы ворвались в гущу вражеской пехоты. КВ действовал как многотонный утюг, вдавливая элиту Гиммлера в подмосковный суглинок. Бронетранспортёр не мог защитить от многотонной массы КВ, когда тяжёлый танк наезжал на него, но и мы старались лишний раз так не делать, ибо был большой шанс повредить гусеницы танка. Орудия и пулемёты танков работали не переставая, а позади нас подоспела уже и моя пехота на трофейных «Ганомагах». К полудню поле перед Волоколамским шоссе было черным от гари и завалено остовами машин. Дивизия «Рейх» откатилась, оставив на снегу почти половину своего состава.

В плен попал полковник СС. Когда его привели ко мне, он выглядел так, будто увидел дьявола.

— Кто вы такие? — прохрипел он на ломаном русском. — У вас танки из ада!

Я посмотрел на свою ладонь, испачканную мазутом, затем на заснеженные поля под Москвой.

— Мы «Бешеные медведи», полковник, а вы вломились в нашу берлогу.

Вечером Якубов принес радиоперехват. Гёпнер впал в неистовство. Он отдал приказ расстреливать на месте любого немецкого танкиста, который покинет машину при виде танка с медвежьей головой.

Но самое главное было в другом. По радио из Москвы передали: «За выдающиеся заслуги перед Родиной 1-й гвардейский танковый полк особого назначения преобразуется в 1-ю гвардейскую танковую бригаду „Бешеные медведи“. А подполковнику Ковалёву присвоить звание полковника».

— Ну что, мужики, — сказал я своим командирам, вечером разливая по кружкам трофейный коньяк. — Бригада — это уже серьезно, ещё немного и будет дивизия. Теперь нам и целый корпус Гёпнера на один зуб. Правда оставался невыясненным вопрос, откуда мы возьмём танки на бригаду. Сейчас не лето, когда мы с лёгкостью захватывали нашу технику у противника. Сейчас танки распределяют чуть ли не поштучно, а для бригады их нужно много, но поживём увидим. Думаю для такого дела Сталин изыщет резервы, но рассчитывать на КВ не стоит. Их выпускает Кировский завод в Ленинграде, а город сейчас в кольце, а на Урале выпуск танков ещё вроде не наладили. Скорее всего поставят в лучшем случае тридцатьчетвёрки со Сталинградского тракторного. Но это при самом лучшем раскладе, а так дадут лёгкие Т-60 и Т-70 и вроде, как вооружили. Эти малютки хороши для разведки, да сопровождения колонн, а в прямом бою это под вопросом. С их бронёй им даже «Дверные колотушки» опасны, но и Т-26 с БТ в этом отношении не лучше. Причём тогда уж лучше пусть будет Т-70, там хоть пушка 45 миллиметров, а не автоматическая 20 миллиметровая, как на Т-60.

Но также я понимал: впереди — декабрь. Впереди — наше контрнаступление. И я собирался быть тем, кто первым ворвется в Гжатск, чтобы вернуть долги за октябрь. И я постараюсь, что бы немцы Москву даже в бинокли не увидели. Лишь собственными глазами, когда их поведут под конвоем по улицам столицы. Только так и ни как иначе и желательно сделать это как можно скорей, а в идеале на параде 7 ноября после прохода наших войск по Красной площади.