Глава 10

Декабрь 1941 года ворвался в Подмосковье не просто холодами, а лютой, вымораживающей кости стужей. Столбик термометра упал до сорока градусов мороза, и казалось, что сам воздух превратился в колючее крошево. Немецкий «Тайфун», еще недавно казавшийся неостановимым, несмотря на пробуксовки и опоздания, всё же выдохся на бескрайних просторах России, окончательно встав, захлебнувшись в сугробах, а затем лопнул под ударами советских дивизий, накопленных в глубокой тайне.

Всё это время нашим частям приходилось сдерживать противника из последних сил. Несмотря на прибытие свежих сибирских и дальневосточных дивизий, светить их раньше времени было нельзя. Вот и приходилось нашим частям, и мне в том числе, отдуваться и за себя, и за того парня. Однако были и светлые пятна, в частности знаменитый парад 7 ноября, в котором приняла участие и моя бригада. Разумеется, что не вся: тут и фронт оголять нельзя, и технику просто так гонять туда и обратно тоже. Кроме лишнего расхода топлива, которого и так не очень много, еще и ненужный износ крайне скудного моторесурса как двигателя, так и ходовой с трансмиссией. В итоге на парад отправился сводный батальон из десятка КВ, десятка Т-34, десятка БА-10 и трёх десятков трофейных «Ганомагов», причём в родном трёхцветном камуфляже с медвежьей головой. Были и трофейные грузовики с переделанными бронекабинами и зенитными пушками в кузовах. Я тоже там был, причём на своём трофейном «Хорьхе» с зенитным ДШК. Правда, пулемёт сняли — а то зима, понимаешь ли. На улице «колотун-бабай» стоит, от моего пулемёта особого толка в колонне не будет, вот и снял его, а тент над машиной растянул.

Разумеется, когда я на своём «Хорьхе» во главе сводного батальона выезжал на Красную площадь, то тент был снят, а я ехал стоя, отдавая честь, как видел по телевизору на парадах в своё время. Надо ли говорить, что мой батальон приковал к себе всеобщее внимание? Мало того что незнакомый трёхцветный камуфляж с медвежьей головой на броне, так ещё экраны вдоль бортов и башен танков, а также зенитные пулемёты на них и трофейные немецкие бронетранспортёры с грузовиками с зенитками в своих кузовах. Однако главной вишенкой на этом торте был провод перед колоннами наших бойцов и техники захваченных в плен немецких генералов под конвоем бойцов НКВД, вооружённых самозарядными СВТ с примкнутыми к ним штыками.

В общем, парад прошёл отлично, а москвичи лично увидели, что не только сил для обороны столицы у нас достаточно, но и то, что немцев можно успешно бить. Пленные немецкие генералы это наглядно показали. Витавшие по Москве слухи, распускаемые паникёрами и немецкими агентами о том, что город скоро падёт, потеряли под собой всю основу, да и Сталин присутствовал на параде лично. Если сам вождь тут, в Москве, то о какой сдаче города можно вообще говорить? Правда, иностранные посольства эвакуировали, как и часть предприятий, но не все.

Хотя иностранные посольства из Москвы эвакуировали в Куйбышев (Самара), но некоторая часть их сотрудников осталась в Москве, а в частности — работавшие на разведку. Вот пара таких сотрудников и смотрела парад.

— Ну, Билли, что скажешь про этих «Гризли»?

— Знаешь, Арчи, мне, честно говоря, становится страшно. Эти русские коммандос должны быть настоящими зверями. Заметил: их люди ехали сплошь на трофейной технике Джерри. Даже грузовики трофейные, причём не разносортица, а все одной модели. Они целенаправленно их собирали, а это значит — у них был выбор. Сейчас, когда Джерри неостановимо прут вперёд, так массово отбивать у них технику, причём не только транспорт, но и бронетехнику — это надо быть поистине очень сильными и умелыми. А захват штаба 4-й армии Джерри в полном составе… Мне становится страшно только от мысли, что у дядюшки Джо есть такие бойцы.

— Так ведь мы союзники, Билли.

— Арчи, не тупи, это мы сейчас союзники, пока у нас общий сильный враг, но войны имеют свойство заканчиваться. Самое паршивое в том, что после этой войны дядюшка Джо станет гораздо сильней, а должного противовеса в Европе у нас не останется. Наилучший вариант для нас — это просто огромные потери у русских, чтобы они после войны не могли нам противостоять.

— Ну, не знаю, Билли, глядя на этих «Гризли», не думаю, что у них будут катастрофические потери.

Для 1-го гвардейского танкового полка особого назначения время затишья закончилось 5 декабря, когда пришел приказ: «Взаимодействуя с частями 16-й армии, прорвать фронт и выйти на тыловые коммуникации 4-й танковой группы противника».

Подполковник Игорь Ковалёв, поправив воротник полушубка, смотрел на свои танки. Известь, которой покрыли КВ и «тридцатьчетверки», в свете зимнего солнца слепила глаза. На башнях, едва заметные под маскировкой, всё так же скалились медведи. Однако было и обещанное пополнение, правда, состояло оно хоть и из новейших танков, но вот толку от них было намного меньше, чем от Т-34 и КВ. Нам прислали первую партию новейших Т-60 с Горьковского завода. Это была самая первая серийная партия этих танков, причём с 20-мм автопушкой вместо 12,7-мм пулемёта. Короче, наш аналог немецкой «двойки».

Т-2 — немецкий лёгкий танк начала войны, был вооружён спаренной 20-мм автоматической пушкой.

Уж лучше тогда был бы Т-50 или Т-70, но первый массово так и не начали выпускать из-за технических проблем с производством, а второй ещё не начали — их пустят в производство только весной следующего года. Немцы их прозовут «Саранчой». Конечно, против немецких танков они были слабоваты, а вот против пехоты и бронетранспортёров вполне годились. Так что формально с прибытием новых лёгких танков у меня получалась полноценная бригада. Конечно, основной упор останется на старых КВ и Т-34, а вот новые Т-60 войдут в состав механизированных батальонов, усилив их. Всё равно в бою они у меня идут вторым эшелоном после основных танков, и их главный противник — это пехота и неподавленные немецкие орудия. Короче, классического «чемодана без ручки» тут не получится: в нынешних условиях и для этих лёгких танков найду достойное применение и рисковать ими без нужды тоже не буду.

Я знал: сейчас, после сокрушительного удара наших свежих дивизий, немцы бегут. Но бегут они организованно, огрызаясь арьергардными боями, умело и результативно. И где-то там, среди заснеженных лесов в районе Гжатска, мечется штаб Эриха Гёпнера — человека, который когда-то обещал меня прилюдно повесить. Ничего так плохо не сказывается на репутации человека, как не подкреплённый выполненным обещанием трёп. Я ведь обещал посадить Гёпнера на кол, а сейчас и возможность подворачивается подходящая.

— Батя, разведка вернулась, — Свиридов вынырнул из метели, лицо его было обморожено и обветрено. — Нащупали колонну. Идут по старой лесной дороге, обходят наши заслоны. Машин много, охраны — батальон мотопехоты и десяток танков. И, командир… там «Хорьхи» штабные. Шикарные такие, в маскировочных чехлах.

Я почувствовал, как азарт, знакомый мне еще по компьютерным боям прошлой жизни, которая теперь казалась для меня такой далёкой и сказочной, но стократно усиленной реальностью, опалил нутро.

— По коням. Черняк, веди свой батальон в обход, перерезай дорогу у ручья. Мы ударим в лоб.

Марш был тяжелым. Дизели танков ревели на пределе, выплевывая в морозный воздух клубы сизого, вонючего, солярного дыма. Я сидел в люке своего КВ, не чувствуя лица. Мысли были заняты не только тактикой. Я думал о том, как странно выгнулась линия истории. В моей «прошлой» жизни Гёпнера отстранят от командования в январе за отступление, а позже казнят за заговор против Гитлера. Однако это вовсе не означало, что он хороший, просто пауки передрались в банке, когда запахло жареным. А в этой реальности всё пошло иначе. Здесь «Медведи» сами пришли за ним.

Колонна немцев показалась на рассвете. Они шли медленно, пробивая себе заснеженную дорогу и буксуя в глубоком снегу. Солдаты вермахта, еще недавно грезившие о параде в Москве, теперь кутались в женские платки и награбленное тряпье. Гитлеровский блицкриг замерз и сдох на подступах к Химкам. Учитывая, что немецкие моторы также ревели на повышенных оборотах, пробиваясь по заснеженной дороге, они не услышали шум моих подошедших танков.

— Огонь! — Я по-прежнему был в своём КВ, а не командовал из штабного автобуса. По уму нужна нормальная КШМ на базе бронетранспортёра, причём желательно гусеничного для лучшей проходимости, но чего нет, того нет, а потому за неимением графини имеем служанку.

Первый залп 76-миллиметровки КВ разворотил головной немецкий Pz.III, превратив его в пылающий факел. Колонна мгновенно превратилась в огненную кишку. Немцы, привыкшие к безнаказанности, впали в панику. Их «колотушки» РаК 36 бессильно стучали по экранированной броне КВ, а ответные снаряды «Медведей» буквально распыляли противника.

Я видел, как из центра колонны попытался вырваться тяжелый штабной «Мерседес» в сопровождении двух бронетранспортеров.

— Мехвод, наддай! — крикнул я в ларингофон. — Не дай им уйти в лес!

Тяжелый танк, подминая под себя молодые сосны, выскочил наперерез. Столкновение было неизбежным. Водитель «Мерседеса», видя внезапно появившуюся перед собой многотонную стальную махину, резко заложил руль, и машина, перевернувшись и ухнула в глубокий кювет, забитый снегом. Бой закончился быстро: те, кто не успел погибнуть под огнем пулеметов, поднимали вверх руки. Я спрыгнул с брони, под ногами хрустел наст, перемешанный с гильзами и кровью. Быстро подошел к застрявшему автомобилю, где бойцы разведроты уже вытаскивали из салона людей.

Один из них, высокий, в дорогой шинели с меховым воротником, стоял на коленях в снегу. Его лицо, холёное и аристократичное, теперь было искажено страхом и холодом. Эрих Гёпнер, командующий 4-й танковой группой, смотрел на меня.

— Ду бист… Ковалёв? — прохрипел генерал, узнав эмблему на башне стоящего рядом танка.

Я медленно вытащил из кобуры ТТ, но стрелять не стал. Лишь посмотрел на Гёпнера сверху вниз, ощущая странное опустошение.

— Значит, это ты хотел меня повесить, Эрих? — тихо сказал я ему по-русски, зная, что переводчик Пивоваров стоит за спиной. — Посмотри вокруг: это твоя армия, это твой «новый порядок».

Гёпнер молчал, лишь зубы его мелко постукивали.

— Взять его, — приказал своим бойцам. — И всех офицеров штаба. Бумаги, сейфы — всё в грузовики.

Я помнил о своём обещании, вот только если его выполню, то получу от собственного начальства на орехи, но и терять лицо тоже не дело. Значит, нужен спектакль, и Рокоссовский мне в этом очень поможет. Зачем ему это? Чтобы Гёпнера сломать. Разыграю перед ним и другими спектакль, в результате все довольны: я сохраню лицо, Рокоссовский и компания получают сломленного Гёпнера, а тот будет считать, что выжил лишь чудом.

Вечером того же дня в своём штабе я прилюдно приказал на площади выдолбить небольшую яму и установить в ней кол. Всё это делалось на виду Гёпнера, которому мой переводчик разъяснил происходящее. Разумеется, перед этим я созвонился с Рокоссовским, и тот, как я и думал, охотно согласился поддержать мой розыгрыш. Когда кол сначала забили в яму, а затем прямо на месте лишь слегка заострили, я наконец вышел из штаба.

— Ну что, свинья фашистская, пришла пора отвечать за свои слова. Сейчас ты у меня на этот колышек усядешься. Я тебя даже тулупчиком укрою — это чтобы ты подольше на нём так просидел.

Всё это переводили Гёпнеру, и тот натурально обмочился. Но тут по моему сценарию подъехал Рокоссовский. Он вышел из своего «Хорьха» и сразу обратился ко мне.

— Подполковник! Что у тебя тут происходит? — Так товарищ генерал, я же обещал Гёпнера на кол посадить — вот выполняю своё обещание. — Да ты с ума сошёл! Пленного в мою машину! — Товарищ генерал, так он обмочился, а может и обделался, и охота вам свою машину поганить? Давайте тогда выделю вам грузовик с охраной для этого ссыкуна. — Хорошо.

Вот так и лицо сохранил этим спектаклем, и Гёпнера хорошо сломал. Все видели, что он обмочился от страха, теперь и отношение к нему будет соответствующее, да и другие пленные немцы это тоже видели. Чуть позже я сам приехал в штаб 16-й армии к Рокоссовскому.

Встретились мы в его кабинете и без посторонних.

— Знаешь, Игорь… Москва за такое тебя не просто наградит. Ты сегодня хребет их танковому кулаку перешиб. Без командующего и штаба их четвёртая группа — просто куча железа в снегу.

Я лишь молча кивнул: и так это было ясно как день. Глянул в окно, где в сумерках уходили на запад свежие батальоны.

— Нам нельзя останавливаться, Константин Константинович. Пока они бегут — надо давить и гнать их в три шеи как можно дальше. Сейчас, пока они дезорганизованы, мы сможем достаточно легко их гнать, но вот когда они придут в себя, тогда за каждый километр нашей земли придётся платить кровью и жизнями наших людей.

— Давить будем, подполковник, — Рокоссовский подошёл к карте, на которой красные стрелы наших ударов уже глубоко вгрызались в синие оборонительные линии вермахта. — Но не здесь. Точнее, не только здесь. Твой «медвежий» полк выводится в резерв Ставки.

Я удивленно поднял бровь. Сейчас, когда немцы бегут, выводить самую боеспособную часть из боя? — Константин Константинович, мои ребята только вкус крови почувствовали. Танки, конечно, изношены, но пару недель мы ещё продержимся. — Приказ Сталина, Игорь. Тебя ждут в Москве. С тобой хочет говорить Шапошников, а может и Сам. — Генерал замолчал, вглядываясь в серые сумерки за окном. — На Севере готовится масштабное дело. Ленинград, Игорь. Блокаду надо рвать. Там формируют Вторую ударную армию. Им нужен таран. Не «жестянки» Т-60, а твои экранированные тяжеловесы и твой опыт прорыва вражеской обороны.

Слово «Ленинград» ударило меня набатом. Я вспомнил продовольственные карточки, холодные квартиры и Пискарёвское кладбище из своей «прошлой» истории. И как практически у каждой ленинградской семьи были свои родные, погибшие в блокаду, так и в моей семье не обошлось без умерших в то страшное время. Январь 42-го… Любанская операция. В моей памяти это была трагедия, закончившаяся гибелью 2-й ударной армии генерала Власова в Мясном Бору. Отличившийся в битве за Москву, он был достаточно хорошим генералом, но не всё зависело от него. Но главное: даже после того как начальство сделало его козлом отпущения, прикрываясь им от собственных ошибок, не следовало идти на службу к противнику. Но теперь в этой истории был я, а потому, как говорится — будем посмотреть, и теперь точно не будет так, как должно произойти. Жаль, что не всё зависит от меня. По-моему, место прорыва выбрано неудачно, тут больше подойдёт берег Ладоги и удар нужен на Шлиссельбург — тогда правый фланг окажется защищён от противника Ладогой. В данном случае нужно будет настаивать на основной цели удара к Шлиссельбургу с окружением и уничтожением части немецких войск. Надеюсь, смогу убедить Шапошникова, а тогда уже он поможет убедить Сталина.

— Понял, товарищ генерал. Когда погрузка? — Через три дня. За это время получишь пополнение — роту Т-34 и ещё десяток КВ прямо с завода. И ещё… — Рокоссовский улыбнулся. — За Гёпнера и рейд по тылам тебе присвоено звание полковника. Поздравляю, Игорь. Ты теперь официально самый молодой полковник в РККА.

Выйдя из штаба, я вдохнул колючий морозный воздух. В небе над Вязьмой и Гжатском завывали наши «ночники» У-2, уходя на очередную бомбёжку отступающих немцев. Моя война под Москвой закончилась. Впереди были ленинградские болота, Мясной Бор и человек по фамилии Власов, который пока ещё был героем обороны столицы, но скоро должен был встретить свою судьбу. И я собирался сделать всё, чтобы эта судьба изменилась вместе с ходом всей войны.

В середине декабря эшелоны 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения поползли на север. На платформах, укрытые брезентом, стояли КВ с оскаленными медвежьими головами. Маслопупы в теплушках уже вовсю обсуждали, как будут варить солярку в ленинградских лесах. А я сидел у маленькой печки-буржуйки и перечитывал справочники по ТТХ немецких пушек, которые успел захватить в штабе 4-й армии.

Битва за Москву осталась за спиной. Впереди ждал Ленинград. И Кировский завод, который я обязан был превратить в кузницу своего будущего «стального кулака». Я знал, как будут эволюционировать танки, и хотя сам не танкист, но вот направить Духова и остальных конструкторов в нужном направлении смогу, особенно если мне модернизируют мои коробочки на Кировском заводе в случае прорыва блокады.

Москва встретила эшелоны гвардейской бригады «Бешеных медведей» необычной для фронтового города суетой. В целях экономии топлива и моторесурса нам и выделили эшелоны, а не отправили в Москву своим ходом. Так-то расстояние было относительно небольшим, но эти два факта, а ещё и время сыграли за железную дорогу. На вокзале меня уже ждала чёрная «эмка», капитан Якубов тщательно проверил у них документы, но всё было в порядке. Но всё равно поехал я не в ней, а на своём «Хорьхе», причём ещё один такой же с установленным в кузове пулемётом сопровождал нас.

Приехали мы к гостинице «Москва», где мне предоставили шикарный, хотя и одноместный номер. Там я и привёл себя в порядок. Главное — там была горячая вода, так что на целых полчаса я пропал в ванной, стоя под душем с горячей водой. Наконец всласть намывшись, я побрился, а то щетина начала пробиваться, а на приём в Кремль и к высокому начальству нужно явиться при полном параде. Сразу после этого в номер вошли трое — нет, не для ареста: принесли новенькую парадную форму уже с четырьмя шпалами и прямо тут же принялись её подгонять по моей фигуре. В итоге через полчаса на мне была новенькая парадная форма, идеально сидящая на мне. Затем я сходил пообедал — деньги были, где спрашивается их тратить на фронте, а тут как раз к месту пришлись. Конечно, особых разносолов в меню ресторана не было, война всё же идёт, но вполне нормально поесть удалось без проблем. Давно уже я так хорошо не ел, а то в немецких тылах и в окопах и обычной каше с тушёнкой будешь рад, лишь бы горячая была да побольше.

Ещё через пару часов меня наконец повезли в Кремль, и опять поехали на моей машине в сопровождении моих бойцов. На въезде в Кремль охрана напряглась, увидев мои машины, но «Хорьх» сопровождения просто отъехал в сторону, а мою машину пропустили.

Георгиевский зал Кремля ослеплял блеском люстр и белизной мрамора. Я в новеньком мундире полковника чувствовал себя не в своей тарелке — здесь было слишком тихо по сравнению с уже привычным мне лязгом гусениц и разрывами снарядов. Да и так, в прошлой жизни я тоже не бывал на подобных приёмах или местах, а потому и чувствовал себя тут абсолютно чужим. Благо что оказался я тут не один: ну ещё бы, ради меня любимого никто даже сейчас не стал устраивать такое. Было около трёх десятков человек, в основном все военные, но человек пять были в гражданке, причём, что меня удивило, именно в костюмах. В это время для большей значимости любили щеголять в полувоенной одежде, а именно во френче. Почти все ответственные или полуответственные товарищи ходили так, а тут явно чисто гражданские, а не чиновники или управленцы.

Прождали не очень долго, а затем началось награждение: стали по очереди вызывать. Громко объявляли, за что награждают и чем, затем короткие слова благодарности — и следующий. Но вот что сразу бросилось в глаза, так это присутствие тут самого товарища Сталина. Он стоял у стола, накрытого красным сукном, а кроме него были Шапошников, Ворошилов и Калинин. Наконец вызвали меня. На ватных ногах выхожу: всё же Сталин — это личность, причём с большой буквы, и как бы потом его ни пытались оболгать и опорочить, но правду всё равно не скрыть.

Верховный, попыхивая трубкой, внимательно разглядывал молодого полковника. В его глазах светилось не просто одобрение, а расчётливый интерес.

— Товарищ Ковалёв, — голос Сталина звучал негромко, но заполнял всё пространство зала. — Вы показали нам, что один смелый и умный командир стоит целой дивизии, если он знает, за что воюет. Захват Гёпнера и разгром его штаба — это подарок, который трудно переоценить.

Михаил Иванович Калинин, по-стариковски суетясь, приколол к кителю Игоря орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза. — Служу Советскому Союзу! — чётко отрапортовал я, хотя внутри у меня всё дрожало. Я отлично понимал: эта звезда — не только высшая честь, но и броня, которая позволит мне спорить с генералами. Хотя надеюсь, и без неё у меня уже есть репутация не просто удачливого командира, а именно умелого, который отлично знает, как именно надо воевать в тех или иных условиях.

— Мы не просто даём вам награду, — добавил негромко Сталин, подходя ближе так, чтобы это услышал только я. — Мы даём вам мандат. Ваша бригада теперь — наш главный калибр на Севере. Идите, товарищ Шапошников ждёт вас для серьёзного разговора.

Из Кремля мы поехали в Генштаб — благо что был он недалеко от Кремля, причём снова каждый на своей машине. Как только мы выехали, так сразу позади нас пристроилась моя машина сопровождения.

В кабинете начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова пахло табаком и старыми картами. Маршал, славившийся своей академичностью и вежливостью, жестом пригласил меня к огромному столу, на котором была развёрнута карта Волховского фронта. — Садитесь, Игорь Сергеевич, — Шапошников устало протёр очки. — Давайте, как говорили в царской армии, без чинов. Нам предстоит Любанская операция. Задача — деблокировать Ленинград. Посмотрите на карту.

Я присмотрелся. Синие стрелы немецких позиций вгрызались в наши позиции в районе Мясного Бора. Основной удар планировался через узкую горловину в лесах. — Борис Михайлович, — я решился, раз уж подвернулась такая возможность, всё же Шапошников не дуболом, думать и слышать собеседника умеет. — Позвольте высказать свои опасения. Я прошёл эти места… то есть я изучал доклады разведки. Там болота. В январе, даже несмотря на нынешние морозы, они могут не промёрзнуть до дна из-за торфа. Узкий коридор — это ловушка. Если немцы перережут нам горловину, а они мастера на такие вещи, то вся 2-я ударная армия окажется в мешке. Снабжение по одной узкоколейке в лесу — это катастрофа. Кроме того, расстояние от предложенного вами места слишком велико до Ленинграда.

Шапошников, внимательно выслушав меня, посмотрел, ненадолго задумался и наконец произнёс:

— Вы предлагаете другой вариант?

— Так точно. Удар вдоль берега Ладожского озера на Шлиссельбург. Расстояние значительно меньше, а кроме того, правый фланг в таком случае оказывается прикрыт Ладогой. Немцы не смогут нас окружить полностью, даже если им удастся перерезать коридор. Если мы прорвёмся к Шлиссельбургу, то тогда мы не просто расширим коридор — мы создадим надёжную артерию. Имея в тылу Ладожское озеро, по льду которого можно будет подвозить нам припасы, можно будет после этого смело выдавливать немцев от озера, тем самым расширяя коридор. Одновременно с этим необходимо срочно строить железную дорогу вдоль Ладоги, хоть узкоколейку. Главное — это чтобы она продержалась хотя бы год. Сначала будет снабжать нашу армию, а потом и Ленинград. А Любань… как вы предлагаете… Любань слишком глубоко в лесах. Мы там завязнем, а в случае если противник перережет пробитый нами коридор, то в итоге потеряем всю армию.

— Товарищ Сталин требует от нас решительных действий и полного разгрома 18-й армии, — вздохнул Шапошников. — Но ваши доводы имеют смысл. Особенно по части проходимости техники. КВ в торфяниках — это неподвижные мишени.

— Именно поэтому я прошу разрешения действовать моей бригаде автономно, — продолжал я. — Дайте мне возможность пробить коридор к Шлиссельбургу, если вы так и оставите основным местом удара Любань. Если я захвачу побережье и пробьюсь к Шлиссельбургу, то немцы просто будут вынуждены отозвать значительные силы на парирование моего удара. Это не только поможет армии генерала Власова, но и Ленинград получит не «дорогу жизни» по льду, а сухопутную связь с Большой землёй. К тому же в Ленинграде Кировский завод. Там тысячи мастеров, которые могут модернизировать мои танки прямо на месте. Теория и практика — разные вещи, в ходе эксплуатации КВ я увидел его недостатки и хочу их исправить, благо, что в заводских условиях это вполне реально. Зато в итоге мы получим, можно сказать, танк следующего поколения. Я даже так могу смело утверждать, что не позднее следующей осени мы встретим новые немецкие танки. Как минимум — значительно модернизированные «четвёрки». Даже навскидку могу вам сказать, что именно сделают немцы.

— И что же? — Шапошникова это всерьёз заинтересовало.

— Увеличение лобовой брони до 70–90 мм, а также значительное увеличение длины танкового орудия до 50–60 калибров. Такой танк как минимум сравняется с нашим Т-34, а то и превзойдёт его по боевой мощи, да и КВ при встрече с ним тоже не поздоровится. Так что уже сейчас стоит начинать разрабатывать следующее поколение тяжёлых танков, да и Т-34 тоже не помешает модернизировать. Правда, там проблемы с тем, что перед танка сильно перетяжелён, но думаю, можно будет это в итоге исправить.

Разумеется, можно, я ведь знал про Т-44, который хоть и был похож на Т-34, но по сути был уже совсем другим танком, да и Т-43 тоже был довольно неплохим. Шапошников долго молчал, постукивая карандашом и раздумывая над моими словами. Наконец он произнёс:

— Хорошо, полковник. Я доложу ваши соображения Ставке. Ваша бригада будет придана 2-й ударной, но с правом самостоятельного выбора тактических решений на острие прорыва. И ещё… по поводу генерала Власова. Он сейчас заместитель командующего Волховским фронтом. Человек амбициозный, удачливый. Постарайтесь найти с ним общий язык, но… держите ухо востро.

Я кивнул: всё же я знал о генерале Власове гораздо больше, чем мог сказать маршал. Послезнание — великая сила. Я уже развернулся уйти, когда Шапошников меня спросил:

— Вы упоминали модернизацию на Кировском заводе. Что именно вы хотите сделать?

Я достал из планшета наброски, сделанные ещё в эшелоне.

— Первое: новая форма лобовой части КВ. Рациональные углы наклона, как у Т-34. Немцы перейдут на длинноствольные пушки — это напрашивается само собой, и тогда старая броня их не удержит. Второе: как минимум 85-мм пушка на базе зенитки, причём желательно не только на КВ, но и на Т-34. Нам нужен «длинный кулак». И наконец третье: самоходки на базе КВ со 100-мм морскими орудиями в качестве тяжёлого «истребителя танков». В Ленинграде на складах Балтфлота они есть. Это позволит нам уничтожать доты и тяжёлые танки врага с двух километров.

Шапошников с интересом рассматривал чертежи. — Вы, Игорь, мыслите не как танкист, а как инженер-стратег — это редкость. Если вы прорвётесь в Ленинград и запустите это в производство — мы перевернём ход войны. Идите. Даже если мне не удастся изменить направление основного удара, я сделаю всё, чтобы вы смогли своими силами ударить на Шлиссельбург по берегу Ладоги.

Выйдя из здания Генштаба, я посмотрел на свои часы. Шёл конец декабря 1941 года. До начала январского наступления оставались считанные дни. Вторая ударная армия уже начала выдвижение. Впереди были леса, болота и кровь, но теперь у меня был «медвежий» мандат и звезда Героя. Я собирался переписать историю Мясного Бора.