Прием у первого секретаря обкома партии Жданова в Смольном был по-фронтовому сдержанным, но искренним. Не было хрусталя и икры, зато были настоящие наркомовские сто грамм, крепкий чай и непередаваемое ощущение того, что удавка, душившая великий город, окончательно разрублена. Власов был в ударе. Он много говорил, шутил, сыпал цитатами Суворова и откровенно наслаждался своей новой ролью спасителя Ленинграда. Говоров, напротив, сидел тихо, изредка кивая и о чем-то напряженно размышляя. Я же старался держаться в тени, понимая, что моя задача здесь выполнена, и теперь нужно готовиться к летнему кошмару, который Гитлер обрушит на южные рубежи страны. Хотя моё слово уже кое что значит, но вот предотвратить Харьковскую катастрофу возникшую у нашего командования от головокружения от успехов я не смогу. После разгрома под Москвой и снятия блокады с Ленинграда Сталин и командование в эйфории и ни чего слушать про то. что немцы ещё очень сильны, а мы пока не готовы к решительному наступлению никто слушать не будет. Попробую настаивать только себе хуже сделаю, а изменить ничего не смогу. Единственное, по возможности постараюсь конечно предупредить, но настаивать не буду.

Праздник прервал адъютант Жданова, неслышно вошедший в зал и что-то шепнувший на ухо хозяину кабинета. Андрей Александрович поднялся, постучав вилкой по стакану. — Товарищи командующие, — он обвел взглядом наш стол. — Только что звонили из Москвы. Лично товарищ Поскрёбышев. Говоров, Власов, Ковалёв — вам приказано завтра утром прибыть на аэродром. За вами выслан специальный борт. Ставка ждет вас.

На аэродром приехали вечером, всё же господства в воздухе у нас нет, так что приходится учитывать это и лететь ночью, так безопасней. Перелет в Москву на транспортном «Дугласе» прошел в гулкой тишине. Если Власов всю дорогу спал, раскинувшись в кресле с безмятежностью триумфатора, то мы с Говоровым думали о делах наших скорбных. Шучу, но дел действительно было много, Леонид Александрович готовился принять на себя всю тяжесть командования Ленинградским фронтом в новых, наступательных условиях. Я же думал о том, что скажу Сталину, когда речь зайдет о летней кампании. Историю я уже перелопатил знатно, тут уже не то что бабочка, а цельный птеродактиль раздавлен, и как оно там пойдёт дальше неизвестно. Хотя скорее всего всё же по накатанной колее, так что Харьковская катастрофа и рывок немцев к Волге всё еще маячили на горизонте мрачной, кровавой тенью.

Москва встретила нас теплым майским солнцем и деловитой, строгой суетой. Прямо с аэродрома нас повезли в Кремль. Георгиевский зал снова ослепил меня белизной мрамора и золотом люстр. Только в этот раз я чувствовал себя здесь не случайным гостем, а человеком, который по праву стоит на этом паркете. У стола, накрытого красным сукном, нас ждали Сталин, Калинин и Шапошников. Верховный выглядел уставшим, но в его глазах читалось явное удовлетворение. Пленение целой группы армий и её командующего было политическим козырем, который мгновенно поднял престиж Советского Союза на международной арене до небес. До этих пор немецкий Вермахт ещё не получил таких сильных трендюлей.

— Здравствуйте, товарищи победители, — негромко, но веско произнес Сталин, выходя из-за стола. Он по очереди пожал нам руки. Рукопожатие у него было сухим и на удивление крепким. — Родина высоко ценит то, что вы сделали на Севере. Вы доказали, что хваленых немецких фельдмаршалов можно бить, брать в плен и гнать с нашей земли.

Михаил Иванович Калинин, приветливо улыбаясь в свои знаменитые усы, подошел к нам с бархатными коробочками в руках.

Указ Президиума Верховного Совета зачитывали торжественно и громко. Леониду Александровичу Говорову было присвоено звание генерал-полковника и звание Героя Советского Союза. Власову — звание генерал-полковника и также Звезда Героя. Для них обоих это была высшая точка военного признания. Власов, получая награду, вытянулся в струну, его глаза блестели от гордости. Я смотрел на него и ловил себя на странной мысли: этот амбициозный, несомненно талантливый генерал сейчас искренне любит свою страну. И я рад, что не позволил истории бросить его в предательскую грязь Мясного Бора.

Затем назвали мою фамилию. — За выдающиеся заслуги в планировании и осуществлении операции по деблокаде Ленинграда, проявленные при этом личное мужество и полководческий талант, наградить командира 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения, гвардии полковника Ковалёва Игоря Сергеевича второй медалью «Золотая Звезда»…

В зале воцарилась абсолютная тишина. Две Звезды Героя к маю сорок второго года — это было событие из ряда вон выходящее. Калинин приколол вторую звезду рядом с первой на мою гимнастерку. Золото тяжело и приятно оттянуло ткань.

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул я, отдавая честь.

Сталин подошел ко мне вплотную, попыхивая своей неизменной трубкой. — Дважды Герой, товарищ Ковалёв. Самый молодой в нашей армии, — он говорил тихо, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. — Ваши новые танки, те самые «Зверобои», о которых мне докладывал товарищ Жданов, показали себя великолепно. Нарком танковой промышленности уже получил приказ развернуть их серийное производство на Урале по вашим ленинградским чертежам.

— Это заслуга инженеров Кировского завода, товарищ Сталин. Они совершили невозможное, — ответил я.

— Мы знаем цену их подвигу. Но идею дали вы, — Верховный чуть прищурился. — А теперь, товарищи, прошу к картам. Награды розданы, пора думать о будущем.

Мы перешли в кабинет Шапошникова. На огромном столе была расстелена карта европейской части СССР. Сталин взял красный карандаш и обвел им огромную дугу на юге — от Харькова до Ростова и Кавказа.

— На Севере мы хребет немцам надломили. Кюхлер дает показания на Лубянке. Но Гитлер не успокоится. Разведка докладывает о концентрации огромных сил противника на южном направлении. Товарищ Тимошенко предлагает нанести упреждающий удар под Харьковом.

Я похолодел. Историческая память резанула по нервам. Май 1942 года. Харьковская катастрофа. Удар Тимошенко, который закончится грандиозным котлом для наших войск, гибелью сотен тысяч бойцов и откроет немцам прямую дорогу на Сталинград и Кавказ.

— Товарищ Сталин, разрешите обратиться? — я сделал шаг вперед, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Я понимал, что лезу не в свое дело, что полковнику не положено спорить со стратегией маршалов. Но промолчать я не имел права.

Сталин остановил взгляд на мне. Шапошников удивленно поднял брови, а Власов слегка напрягся. — Говорите, Ковалёв. Вы заслужили право голоса.

— Наступление под Харьковом сейчас — это ошибка, — я подошел к карте, старательно гася дрожь в пальцах. — Немцы отнюдь не сломлены, да, мы знатно надавали им тумаков зимой под Москвой и сейчас под Ленинградом, но мы пока не готовы к таким полномасштабным операциям. Как бы нам не хотелось поскорее вышвырнуть эту нацистскую сволочь с нашей земли, но пока ещё слишком рано. Необходимо полностью перевооружится и подучить армию и уже потом вышвырнуть их назад. Если сейчас мы ударим им в лоб, они позволят нам вклиниться в их оборону, а затем срежут под основание. Мы получим котел, в котором сгорят наши лучшие армии Юго-Западного фронта. А после этого перед ними будет открытая степь до самой Волги.

В кабинете повисла тяжелая, душная тишина. Я фактически назвал план командующего откровенно самоубийственным. Сталин долго смотрел на карту, затем перевел тяжелый взгляд на меня. — Товарищ Шапошников тоже высказывал подобные опасения. Он предлагал стратегическую оборону, — медленно произнес Верховный. — Вы, Ковалёв, мыслите теми же категориями. Но мы не можем просто сидеть и ждать.

— Мы должны встретить их удар в подготовленной обороне. Измотать их танковые клинья, выбить их бронетехнику, а уже потом бить самим, — твердо сказал я. — И для этого нужны маневренные резервы Ставки. Мои «Зверобои» созданы именно для того, чтобы жечь немецкие танки в активной обороне, но их считай нет. Только в моей бригаде, а пока заводы дадут необходимое количество пройдёт минимум полгода.

Сталин отложил карандаш. — Товарищ Власов, вы возвращаетесь на Волховский фронт. Товарищ Говоров — принимаете Ленинградский. А вы, дважды Герой полковник Ковалёв… Ваша бригада выводится в резерв Ставки. Месяц вам на отдых и восстановление, а потом вы грузитесь в эшелоны и отправляетесь на Юго-Западный фронт. В подчинение генерала Рокоссовского. Вы доказали, что умеете ломать немецкие капканы. Посмотрим, сможете ли вы остановить их летний марш. И да, пока ваши бойцы будут приходить в себя, вы сами поедете на Урал, товарищи Зальцман и Духов хотели с вами пообщаться относительно новой тяжёлой бронетехники.

Челябинск встретил меня густым, тяжелым небом, затянутым заводскими дымами, и непрекращающимся ни на секунду низким гулом. Танкоград. Место, где слились воедино эвакуированный Кировский завод, Харьковский моторный и местный тракторный. Это был уже не просто завод, это был отдельный железный континент, живущий по своим суровым законам военного времени.

С вокзала меня сразу повезли в заводоуправление. Директор Кировского завода Исаак Моисеевич Зальцман, которого за глаза уже называли «Королем танков», принял меня в своем кабинете, больше похожем на боевой штаб. Рядом с ним сидел Николай Леонидович Духов — заместитель главного конструктора, человек, чьим умом создавались тяжелые танки страны.

— А, самый молодой дважды Герой! Наслышаны, товарищ Ковалёв, наслышаны, — Зальцман стремительно вышел из-за стола, крепко пожимая мне руку. Его глаза, воспаленные от хронического недосыпа, смотрели цепко и оценивающе. — Петров из Ленинграда нам уже все уши прожужжал вашими чертежами. СУ-152 и СУ-100 мы уже ставим на поток, первые корпуса варятся. Но нас с Николаем Леонидовичем больше интересует перспектива.

Духов кивнул, поправляя очки. На столе перед ним лежали синьки тех самых набросков, что я оставил в осажденном городе. — Игорь Сергеевич, ваши идеи по модернизации КВ — это спасение текущего момента, — конструктор говорил тихо, но веско. — Изменение корпуса, новая коробка передач. Мы уже собрали первую опытную партию по вашей спецификации. Но вы же понимаете, что шасси КВ исчерпало свой лимит модернизации? Нам нужен принципиально новый тяжелый танк. Немцы не будут стоять на месте.

— Именно поэтому я здесь, Николай Леонидович, — я подошел к столу. — Вы абсолютно правы. КВ-1М — это временная мера на лето и осень сорок второго года. Дальше нам понадобится машина, которая будет превосходить всё, что сумрачный германский гений сможет выкатить на поле боя, а это будет думаю уже в этом году. Сейчас немцы спешно модернизируют свои четвёрки, увеличивая на них лобовую броню и ставя новые, длинноствольные орудия. Кстати дёшево и сердито, они уже обкатали этот танк, убрали все детские болячки и сделали его равным нашим новым танкам. Я бы на их месте не особо напирал на новые тяжёлые танки, они точно будут более дорогие и главное, более трудоёмкие. Наши Т-34 не идеальны, но в соотношении технологичность, боевая мощность, стоимость они в принципе идеальны. Мы можем быстро производить их в больших количествах и они достаточно эффективны. Правда по любому нужна их модернизация. Увеличение лобовой брони минимум до 60 миллиметров, ликвидация люка мехвода и разумеется новая трёхместная башня с новым, более мощным орудием. Лучше всего подойдёт 85 миллиметровая зенитка. Я знаю, что перед Т-34 чересчур перетяжелён, так может тогда стоит просто чуть удлинить его корпус и добавить ещё одну пару опорных катков? Удлиняем перед примерно на полметра и выносим люк мехвода на крышу корпуса. Тогда лоб можно будет сделать даже в 75 миллиметров, и с новыми башней и орудием она снова будет превосходить немецкие модернизированные четвёрки. По сути мы получим аналог КВ, но легче на десяток тонн. Что касается тяжёлого танка, он конечно нужен, но в достаточно ограниченных количествах. В основном они нужны или при прорыве вражеской обороны, либо наоборот, в собственной обороне, для уничтожения тяжёлой бронетехники противника. Вот смотрите…

Я достал из планшета новые листы, которые рисовал по памяти еще в Ленинграде.

— Нам нужна новая база. Компактная, с рациональными углами наклона брони со всех сторон, как у Т-34, но с бронированием не менее 100–120 миллиметров во лбу. И главное — погон башни должен изначально рассчитываться под установку орудия калибра 122 миллиметра или длинноствольной морской сотки.

Духов присвистнул, склонившись над чертежами. — Сто двадцать два миллиметра в башню вращения? Вы хотите поставить корпусную пушку А-19 на танк? Раздельное заряжание, огромная казенная часть…

— С дульным тормозом и грамотными противооткатными устройствами — это реально, — твердо ответил я. — У немцев к зиме точно появятся тяжелые машины с лобовой броней не менее чем в сто миллиметров, а то и поболее. Наша 76-миллиметровая пушка будет их только царапать, именно поэтому я говорю, что для Т-34 нужна более мощная пушка, как минимум на базе 85 миллиметровой зенитки. А вот для тяжёлого танка нам нужно оружие, способное проламывать их лоб с километра. Кроме того не стоит делать из тяжёлого танка исключительно противотанковую машину. Как раз орудие на базе А-19 будет универсальным, и против бронетехники, и против укреплений и против живой силы. Проект можно назвать… ИС. Раз новый танк не модернизация КВ, а совершенно новая, то и имя для него тоже надо новое.

Клим Ворошилов у нас уже есть, так что Иосиф Сталин будет в самый раз. Думаю, Верховный не будет против, особенно если машина выйдет удачной и более мощной, чем все танки мира на данный момент.

Зальцман усмехнулся, оценив мой политический ход. — ИС… Звучит. Николай Леонидович, сколько времени нам нужно на проработку концепта? — Если бросить все силы КБ… деревянный макет через месяц. Первый металл — к осени, — Духов уже не смотрел на нас, его карандаш летал по бумаге, внося поправки в мои эскизы ходовой части.

— Только очень хорошо проработайте ходовую часть, особенно коробку передач. Танк должен минимум 1000 километров проходить гарантировано без поломок.

— Хорошо, — кивнул директор. — А пока пойдемте, полковник. Покажу вам то, на чем ваши орлы поедут бить немцев под Харьков.

Мы вышли из заводоуправления и направились к огромным пролетам сборочных цехов. Жар от печей обдавал лицо, искры сварки водопадами лились с высоких лесов. Здесь ковалась наша победа.

В конце цеха, в зоне окончательной приемки, стояли ряды новеньких КВ-1М и первые уральские «Зверобои». Мощные, приземистые, покрытые свежей краской трехцветного камуфляжа. Заводские художники, получив специальную разнарядку, уже успели нанести на лобовую броню каждой машины характерный оскал медвежьей головы. Никаких бортовых или тактических номеров — только строгий камуфляж и грозный зверь на самом видном месте капота и башни. Немцы должны были узнавать нас издалека и начинать бояться еще до первого выстрела.

— Два батальона КВ и два полка самоходок готовы к отгрузке, — Зальцман с гордостью похлопал по холодному металлу гусеницы. — Плюс батальон Т-34 с новыми командирскими башенками пришел от соседей, причём там хоть и 76 миллиметровые орудия, но от зениток, так что точность и мощность у них будет поболе. Так что ваша бригада укомплектована по высшему разряду, Игорь Сергеевич. Лёгкие Т-60 и Т-70 только те, что у вас уже есть.

Дело в том, что танковые Ф-34 и ЗиС-5 имели длину ствола в 41,6 калибра а зенитная 52-П-362 имела 55 калибров. Для 76-мм зенитных пушек (3-К и образца 1938 года) использовались мощные бронебойные снаряды серии БР-361. Благодаря длинному стволу и высокой начальной скорости (813–815 м/с), эти зенитки по бронепробиваемости значительно превосходили знаменитые дивизионные пушки ЗИС-3 и танковые Ф-34.

Я провел рукой по шершавой броне самоходки, чувствуя скрытую в ней звериную мощь. — Спасибо, Исаак Моисеевич. Поверьте, на юге нам понадобится каждый миллиметр этой брони и каждый снаряд.

Через три дня эшелоны 1-й гвардейской танковой бригады особого назначения покинули суровый, задымленный Урал и устремились на юго-запад. В штабном вагоне, раскачиваясь в такт стуку колес, я раз за разом изучал карты предполагаемого театра военных действий. Харьков, Барвенковский выступ, Изюм. Места, где в моей исторической памяти развернется страшная трагедия.

Я не мог остановить наступление Тимошенко. Но у меня был мандат Ставки, подчинение Рокоссовскому и лучший в мире бронированный кулак. Когда немецкий капкан захлопнется, я собирался сломать ему стальные зубья. Летняя кампания 1942 года начиналась и хотя я знал, чем она закончится, в любом случае я постараюсь минимизировать наши потери. Радовало меня только одно, моя бригада не на острие наступления, но то, что меня вскоре бросят в самое пекло, можно было не сомневаться.

Барвенковский выступ встретил нас густой, удушливой пылью и непрерывным гулом сотен моторов. Юго-Западный фронт готовился к броску на Харьков. Войска были полны оптимизма, который щедро подогревался политруками и нашими недавними зимними победами. Разгром немцев под Москвой и снятие блокады с Ленинграда с последующей капитуляцией немецкой 18 армии сказался не только на руководстве страны, но и на простых бойцах. Все они пребывали в уверенности, что всё, теперь мы будем только гнать противника взашей с нашей земли. Лишь мы, прибыв в резерв командующего направлением, окапывались в тылу, угрюмо вгрызаясь в сухую, растрескавшуюся землю и готовя полевую оборону под недоумевающие взгляды всех остальных.

Константин Константинович Рокоссовский, которого Ставка срочно перебросила сюда для координации резервных армий, встретил меня на своем командном пункте. Генерал выглядел спокойным, но в его глазах, когда он смотрел на карту наступления, читалась глубокая тревога. Он был согласен со мной, что пока проводить столь масштабные наступательные операции преждевременно.

— Прибыли, Игорь Сергеевич? — Рокоссовский пожал мне руку. Он уже знал о моем демарше в кабинете Сталина. — Ставка передала вашу бригаду в мое прямое подчинение. Вы — мой главный пожарный насос. Тимошенко уверен, что через неделю мы возьмем Харьков. А вот мы с вами будем готовиться к тому моменту, когда Клейст ударит нам во фланг.

— Мои машины замаскированы и готовы, Константин Константинович, — ответил я, склоняясь над картой. — Мы оборудовали огневые мешки на южном фасе выступа. Если немцы срежут основание, они пойдут именно здесь.

Наступление наших войск началось 22 июня. Впервые дни казалось, что Тимошенко был прав. Оборона немцев была достаточно легко прорвана, наши танковые корпуса рванулись вперед, сжимая кольцо вокруг Харькова. В эфире царила эйфория.

Но я сидел в своей КШМ на базе Т-50, вслушиваясь в радиоперехваты, и чувствовал, как сжимается пружина немецкой ловушки. Трофейная рация FuG 12 приносила всё больше тревожных данных: эфир полнился короткими, сухими приказами на немецком. Панцерваффе концентрировали силы на флангах нашего наступающего клина.

Утром 29 июня грохнуло. Армейская группа Клейста нанесла сокрушительный контрудар с юга, от Краматорска, прорывая растянутые порядки нашей 9-й армии. Операция «Фридерикус» началась. Немецкие танковые клинья, словно раскаленные ножи в масло, вошли в наши тылы. Эйфория в советском радиоэфире мгновенно сменилась паникой, приказами держаться и мольбами о помощи. Харьковский котел начал захлопываться.

Я как раз изучал карту с последними изменениями в своей палатке, когда в неё буквально вбежал связист и протянул мне радиограмму. — Товарищ полковник! Молния от Рокоссовского!

Я пробежал глазами по строкам. «1-й гвардейской тбр. Выдвинуться в район Барвенково. Остановить прорыв танковой группы Клейста любой ценой. Обеспечить горловину для выхода войск 6-й и 57-й армий».

Я поднял выдвижную стереотрубу, осматривая горизонт. На юге уже поднимались черные столбы дыма. — Всем батальонам, — я нажал тангенту рации, мой голос разнесся по шлемофонам сотен танкистов. — Говорит «Берлога». Капкан захлопнулся. Наша задача — выбить немцам зубы. СУ-152 и СУ-100 — занять подготовленные позиции на высотах. КВ-1М и Т-34 — засада на обратных скатах. Подпустить противника вплотную! По машинам!

Мы ждали их у небольшой речушки, мост через которую был жизненно важен для немецких танков. Трехцветный камуфляж идеально скрывал наши тяжелые машины в зарослях и балках. Никаких номеров, только оскаленные медвежьи морды на броне, терпеливо ждущие свою добычу.

Вскоре показался авангард Клейста. Немецкие Pz.III и модернизированные Pz.IV с длинноствольными 75-мм пушками шли уверенно, поднимая тучи пыли, предвкушая легкую победу над отступающими советскими частями. Они двигались плотным строем, подставляя борта под наши замаскированные позиции.

Я следил за ними в оптику стереотрубы из своей КШМ. — Дистанция тысяча двести. «Сокол», огонь!

Земля содрогнулась. Двенадцать 152-миллиметровых орудий ударили одновременно. Для немецких танкистов мир перевернулся в одну секунду. Огромные фугасные снаряды «Зверобоев» врезались в колонну. Головной Pz.IV просто перестал существовать — взрыв разорвал его на куски, отбросив искореженную башню на десятки метров. Следующий танк от ударной волны перевернулся на бок.

Немцы в панике начали разворачивать башни, пытаясь найти невидимого врага. И тут заговорили наши СУ-100. Их морские орудия били с хирургической точностью. Бронебойные снаряды прошивали немецкие средние танки навылет, зажигая один за другим, причём порой этот снаряд подбивал и находившийся за первой машиной другую.

— «Берлога», это первый батальон. Мы пошли! — доложил в эфире командир тридцатьчетверок.

С ревом дизелей из-за холмов вырвалась лавина наших Т-34 с новыми литыми башнями и усиленными орудиями, а также КВ-1М. Немцы попытались огрызнуться. Их снаряды начали бить по нашим машинам, но 90-миллиметровая наклонная броня КВ и утолщенный лоб Т-34 играючи держали удары. Болванки высекали снопы искр, со звоном отскакивая от нашей брони.

А вот ответный огонь моих танков был страшен. Зенитные 76-миллиметровые пушки тридцатьчетверок, обладая потрясающей баллистикой, дырявили усиленную лобовую броню Pz.IV с дистанции, на которой немцы считали себя в безопасности.

Сражение превратилось в избиение. Немецкий танковый клин, привыкший резать наши порядки на маневре, напоролся на непробиваемую стальную стену. Командиры Т-34, получившие отличный обзор из новых башенок, действовали слаженно, как волчья стая, заходя уцелевшим немцам во фланги. Легкие Т-60 и Т-70, как разъяренные осы, носились между горящими остовами вражеских танков, выкашивая своим огнём немецкую мотопехоту.

Спустя два часа на поле перед рекой догорало более семидесяти немецких танков. Авангард Клейста был уничтожен полностью.

Я опустил стереотрубу и вытер пот со лба. — Товарищ полковник, — радист в КШМ обернулся ко мне, придерживая наушник. — Рокоссовский на связи. Спрашивает обстановку.

— Передай командующему: атака противника отбита. Прорыв остановлен. Мы держим горловину, пусть отводит людей из выступа.

Я знал, что Харьковская битва проиграна. Нам не удастся спасти всех, и летнее отступление неизбежно, как похоже и Сталинград с окончательным итогом. Но здесь, на узком участке фронта, «Бешеные медведи» доказали, что немецкую машину блицкрига можно не просто останавливать, её можно ломать о колено, жёстко и эффектно. Немцы впервые столкнулись с советской бронетехникой нового поколения, и этот шок они запомнят надолго. Война переходила в новую, еще более жестокую фазу, и мы сделали в ней свой первый, сокрушительный ход.

Интерлюдия. Ставка Верховного Главнокомандования. Кремль

В просторном кабинете Иосифа Виссарионовича Сталина стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов и тихим потрескиванием табака в трубке Вождя. В открытое из-за летней жары окно задувал лёгкий ветерок.

За длинным столом с разложенными на нём картами Юго-Западного фронта стоял исполняющий обязанности начальника Генштаба генерал-полковник Василевский. Его лицо осунулось от бессонных ночей. Красные стрелы немецких ударов на карте безжалостно рассекали порядки советских армий, смыкаясь за спиной наступающей группировки Тимошенко.

Сталин медленно прошелся вдоль стола, оставляя за собой шлейф сизого дыма.

— Значит, котел, товарищ Василевский? Снова котёл? — голос Верховного был тихим, лишенным эмоций, но от этого становилось только страшнее. — Товарищ Тимошенко заверял нас, что Харьков падет со дня на день. А теперь две наши армии, Шестая и Пятьдесят седьмая, оказались в мешке. Немцы перерезали им пути снабжения.

— Так точно, товарищ Сталин. Армейская группа Клейста нанесла внезапный и мощный удар в основание Барвенковского выступа, — Василевский вытянулся по стойке смирно. — Командование фронтом потеряло управление войсками в зоне прорыва. Паника. Части отходят разрозненно, неся тяжелые потери от ударов немецкой авиации.

Сталин остановился у окна, глядя на залитую солнцем Москву.

— Полковник Ковалёв оказался прозорливее маршалов, — глухо произнес он. — он предупреждал нас именно об этом ударе. Мы не прислушались, хотя это стандартная тактика немцев, а мы уверились, что после побед под Москвой и Ленинградом переломили ход войны.

Он резко обернулся и подошел к столу. — Что с резервной группой Рокоссовского? Что с бригадой Ковалёва? Они смяты?

— Никак нет, товарищ Сталин! — в голосе Василевского впервые за этот тяжелый доклад промелькнули оживленные нотки. Он достал из папки красную радиограмму с грифом «Молния». — Константин Константинович Рокоссовский докладывает о беспрецедентном бое в районе горловины котла. 1-я гвардейская танковая бригада особого назначения встала на пути немецкого танкового клина. И не просто встала.

Сталин вынул трубку изо рта: — Читайте.

— «Противник бросил в атаку авангард группы Клейста — до семидесяти танков при поддержке мотопехоты, пытаясь окончательно захлопнуть кольцо окружения. Бригада гвардии полковника Ковалёва встретила их на подготовленных рубежах. Новые тяжелые самоходки СУ-152 и СУ-100 открыли огонь на дистанциях, недосягаемых для немецких танковых пушек. По данным визуального контроля и радиоперехватов, немецкие машины уничтожались с одного попадания. Снаряды 152-миллиметровых орудий при попадании просто срывают башни с немецких средних танков». Впрочем ничего удивительного в этом нет, ведь это по сути корабельный калибр. Тут даже не имеет особой разницы чем стрелять, бронебойным или фугасным снарядом, итог будет один.

Василевский перевел дух и продолжил: — 'После артиллерийского подавления Ковалёв нанес фланговый удар модернизированными КВ-1М и Т-34. Лобовая броня новых модификаций показала абсолютную неуязвимость для огня немецких танков на средней дистанции, причём с учётом того, что немцы модифицировали свои танки и поставили на них новые орудия. Противник понес катастрофические потери — сожжено более семидесяти вражеских машин. Авангард Клейста уничтожен полностью. После того, как танкисты Ковалёва сожгли немецкие танки, они уничтожили и мотопехоту противника. Тут кстати отличились Т-60 и Т-70, лёгкие и манёвренные они идеально подошли для уничтожения лёгких сил немцев.

Прорыв на данном участке остановлен. Бригада Ковалёва прочно удерживает пятикилометровый коридор, обеспечивая отход частей Шестой и Пятьдесят седьмой армий из формирующегося котла'.

Сталин долго смотрел на Василевского. Затем он подошел к карте и тяжело оперся кулаками о край стола, глядя на крошечную синюю отметку в районе Барвенково, где одна бригада перемалывала немецкую сталь.

— Передайте Рокоссовскому: держать этот коридор до последнего вышедшего бойца! — жестко приказал Сталин. — Ковалёву передайте мою личную благодарность. Он спасает жизни тысяч наших людей, расплачиваясь за чужие генеральские ошибки.

Верховный нажал кнопку селектора на столе. — Поскрёбышев! Соедини меня с Челябинском. С директором Зальцманом. И вызови наркома танковой промышленности Малышева.

Пока устанавливалась связь, Сталин посмотрел на начальника Генштаба. — Немцы думают, что они устроили нам избиение. Но Ковалёв показал, что мы можем ломать их клинья. Товарищ Василевский, немедленно подготовьте директиву. Опыт применения новых САУ и модернизированных КВ обобщить и разослать командующим всеми фронтами. А мы заставим Урал работать так, чтобы к осени у нас были не десятки, а сотни этих «Зверобоев», а в следующем году уже тысячи. Харьков мы потеряли. Но войну машин мы обязаны выиграть.