Глава 12

Оставив своих танкистов обживаться в выделенных заводчанами полупустых, но относительно теплых цехах, я привел себя в порядок, счистив самую въедливую грязь с полушубка, и сел в свой верный Хорьх, после чего мы поехали вслед за эмкой комендатуры. Путь наш лежал в Смольный и официально я Питер не знал, тело моего донора тут ни когда не было. Вот и приходилось мне отыгрывать роль человека ни когда тут не бывавшего. По полупустым улицам мы довольно быстро приехали в Смольный. Здание, бывшее когда-то институтом благородных девиц, а ныне ставшее штабом обороны и нервным центром Ленинграда, встретило меня суровым холодом коридоров и тусклым светом дежурных ламп. Окна здесь были плотно заложены мешками с песком. На постах стояли бойцы с осунувшимися, серыми лицами, но взгляды их были цепкими и злыми. В приемной первого секретаря Ленинградского обкома партии Андрея Александровича Жданова мне не пришлось ждать ни минуты. Как только я зашёл в приёмную, адъютант тут же распахнул тяжелую дубовую дверь.

Кабинет хозяина города был огромным и полутемным. Жданов стоял у длинного стола, заваленного картами и сводками. Он выглядел изможденным: под глазами залегли глубокие черные тени, китель сидел на нем мешковато, а в пепельнице дымилась очередная папироса «Беломорканал». Однако энергии в этом человеке было на семерых.

— Проходите, полковник. Садитесь, — голос Жданова был хриплым. Он подошел ко мне и крепко, двумя руками, пожал мою ладонь. — От имени всех ленинградцев… спасибо вам, товарищ Ковалёв. То, что ваши «Медведи» сделали под Шлиссельбургом — это чудо. Вчера мы смогли увеличить пайку хлеба сразу на двести граммов. Люди оживают.

— Служу Советскому Союзу, Андрей Александрович, — я присел на краешек стула. — Но чудо сделали не только мои танкисты. Без отвлекающего удара Второй ударной армии, на который купились немцы, перебросив туда все свои резервы и поддержки ленинградских дивизий мы бы не пробили такой широкий коридор.

— Скромность украшает, но Ставка знает цену вашему маневру, — Жданов сел напротив, внимательно изучая меня. — Товарищ Сталин звонил сегодня утром. Передавал вам свою личную благодарность. Но сейчас не время почивать на лаврах. Фон Кюхлер бросает на южный фас коридора всё новые дивизии. Он попытается перерезать нам горло.

— Не перережет. Сил для обороны достаточно, а кроме того мы уже значительно обескровили противника в его попытках вернуть потерянную территорию. Но вы правы, это временно. Весной, когда подсохнет грунт, и немцы подтянут резервы, противник ударит по-настоящему. Я более чем уверен, что у них будут новые, модернизированные танки. Это напрашивается само собой. Именно поэтому я только что с Кировского завода.

Жданов прищурился, затянувшись папиросой:

— Петров мне уже звонил. Голосом, дрожащим от возбуждения, докладывал о ваших чертежах. КВ-Модернизированный с новым орудием, новая башня для Т-34 и какая-то чудовищная самоходка со 152-миллиметровой гаубицей. Ковалёв, вы понимаете, что перестроить производство в условиях блокады, пусть даже прорванной — это адский труд?

— Понимаю. Но если мы этого не сделаем сейчас, летом наши танкисты умоются кровью, — я смотрел прямо в глаза «хозяину Ленинграда». — Немецкие пушки станут длиннее, броня — толще. Экраны на бортах нас уже не спасут. Мне нужны новые КВ с нормальной трансмиссией и более мощным орудием, как минимум 85 миллиметровым от зенитки, а в идеале 100 миллиметров. Также мне нужна зрячая башня на Т-34, и главное — мне нужны тяжёлые самоходки: штурмовая и противотанковая. Они с лёгкостью смогут расстреливать любые немецкие укрепления и танки с дистанции в полтора — два километра.

Жданов встал и начал мерить шагами кабинет.

— Москва требует гнать серийные КВ-1. Менять номенклатуру без приказа Госкомитета обороны — это расстрельная статья, полковник.

— У меня есть мандат Ставки на автономные действия и модернизацию, — я достал из внутреннего кармана документ, подписанный Шапошниковым и Сталиным, и положил его на стол. — А у вас, Андрей Александрович, есть власть в этом городе. Кировский завод наполовину эвакуирован в Челябинск, но здесь остался уникальный костяк мастеров. Металл есть. Орудия МЛ-20 и морские сотки есть на флотских арсеналах. Дайте Петрову зеленый свет. Официально это выполнение моего заказа, да и в любом случае при нынешнем положении дел на заводе с оборудованием, материалами и рабочими спрос с вас считай никакой. Чудо уже то, что Кировский завод вообще работает. Частично вывезено оборудование завода, часть рабочих уехала на Урал, часть воюет на фронте, на заводе в основном подростки, какой с них спрос.

Жданов остановился. Он долго смотрел на мандат с подписью Вождя, затем перевел взгляд на карту прорванного коридора, который спас его город от голодной смерти.

— Хорошо, Игорь Сергеевич, — он решительно раздавил окурок в пепельнице. — Беру эту ответственность на себя. Завтра утром Петров получит приказ запустить ваши проекты в опытно-серийное производство. Мы выделим дополнительные пайки для рабочих Кировского. Вы получите свои новые танки и самоходки. Но учтите… Он оперся кулаками о стол и навис надо мной: — Когда по весне Кюхлер попрет на нас, пытаясь захлопнуть «Капкан», ваши «Зверобои» должны будут не просто остановить немцев. Они должны будут сломать им хребет.

— Сломаем, Андрей Александрович, — я поднялся и одернул гимнастерку. — Даже не сомневайтесь. Кстати, мне очень не нравится, что линия фронта проходит буквально в нескольких километрах от Кировского завода. Чем быстрей хотя бы отремонтируют мои танки, не говоря про производство новых самоходок, тем быстрей я смогу отодвинуть линию фронта. Чудес не обещаю, но отодвинуть километров на 10 — 15 немцев от города реально. Тем более, что все свои резервы они бросят на ликвидацию пробитого нами коридора.

Февраль и март 1942 года слились для меня и моих людей в один бесконечный конвейер из копоти, мазута и морозного тумана. Бригада восстанавливала силы. По пробитому нами коридору за неделю проложили временную железнодорожную линию и в город пошли эшелоны с едой, медикаментами и топливом, а обратно вывозили больных, детей и женщин. Ленинград быстро возвращался к жизни, хотя немецкая артиллерия всё ещё продолжала свои методичные, жестокие обстрелы.

Кировский завод гудел круглосуточно. Рабочие, получив усиленный паек, творили невозможное. Мои мехводы и башенные стрелки дневали и ночевали в цехах вместе с инженерами, помогая собирать новые машины «под себя». Пока с КВ сняв двигатель и трансмиссию ремонтировали их, рабочие автогеном полностью срезали лобовую панель танка. Затем туда ставили новую броневую плиту, взяв за образец Т-34, причём увеличив её толщину до 90 миллиметров. Также меняли и орудия с башнями, вместо старых, ставили новые 85 миллиметровые и также в новую, литую приплюснутую каплевидной формы, правда вытянутой. Поставили и нормальную поворотную зенитную турель под тяжёлый пулемёт. Были и противокуммулятивные экраны, бронеплиты толщиной в 10 миллиметров.

В середине марта из ворот сборочного цеха с ревом выкатился первый КВ-1М. Он был ниже и стремительнее своего предшественника. Обтекаемая литая башня с длинным орудием, хищно поблескивала свежей краской трёхцветного камуфляжа и всё также с неё грозно скалилась на врага медвежья голова. А переработанная коробка передач позволила тяжелой машине разогнаться на заводском полигоне до невиданных ранее сорока километров в час без скрежета и поломок.

Но главным событием стал день, когда на испытания вывели первый прототип СУ-152. Рубка из толстой брони, причём сваренной из кусков металла под разными углами, делала машину похожей на насупившегося, готового к прыжку медведя-гризли. Когда грохнул первый выстрел из 152-миллиметровой гаубицы-пушки, у стоящих рядом цехов вылетели остатки стекол, а старая списанная баржа на реке, служившая мишенью, просто перестала существовать, разлетевшись в щепки.

Я стоял на полигоне рядом с Петровым, чувствуя, как от ударной волны дрожит земля. А затем СУ-100 с морской пушкой пробила на дистанции в 1000 метров вертикальную 150 миллиметровую плиту. Это было именно то, что мне нужно. Немецкие Тигры имели толщину лобовой брони в 100 миллиметров и как раз под вертикальным углом. Значит уже как минимум с дистанции в полтора километра, самоходки смогут их гарантированно уничтожать. При этом у самой самоходки лобовая броня составляла 100 миллиметров, причём под рациональными углами наклона. От оригинала обе самоходки отличали также наличие большого бортового люка с обеих сторон. В любом случае, если противник зайдёт ей в борт, то броня не спасёт, зато этот люк значительно ускорял и упрощал загрузку боекомплекта в машину, а также позволял экипажу в случае нужды быстро покинуть самоходку. Как только отстрелялась СУ-100, главный инженер спросил меня.

— Ну как, полковник? — прокричал главный инженер, зажимая уши. — Отдача в норме, катки выдержали и вторая самоходка пробила бронелист без проблем!

— Идеально, Василий Васильевич! — крикнул я в ответ. — То что нужно! Начинайте серию!

Мы готовились. Разведка докладывала, что немцы стягивают в район Тосно свежие танковые дивизии, спешно переброшенные из Франции. Фон Кюхлер готовил операцию по ликвидации нашего коридора. Но он еще не знал, что в ленинградских цехах уже выкованы стальные когти, которые разорвут его броню в клочья. Наступала весна сорок второго года.

Конец марта 1942 года выдался обманчиво теплым. Снег начал оседать, превращаясь в тяжелую, пропитанную водой кашу. Приближалась распутица, то самое время, когда любые наступательные операции обычно сворачиваются. Но мы не собирались ждать лета. К двадцатым числам марта Кировский завод совершил трудовой подвиг, который в будущем историки назовут невозможным. В строй моей бригады встали два батальона новеньких КВ-1М «Модернизированный» с новой 85 миллиметровой пушкой, батальон Т-34 с трехместными литыми башнями, правда со старыми орудиями и главное — тяжелый самоходно-артиллерийский полк, укомплектованный двенадцатью СУ-152 и двенадцатью СУ-100 на базе КВ.

Ленинград дышал через пробитый нами Шлиссельбургский коридор, как только за неделю проложили времянку, как сразу стали строить нормальную двухколейную дорогу с насыпью. Как раз за полтора месяца построили двадцать километров пути, что тоже можно было считать подвигом и чудом. Это лишь облегчило снабжение Ленинграда, но сам город всё еще находился под прицелом вражеской дальнобойной артиллерии. Немцы, закрепившись на юго-западных окраинах — в Урицке, Стрельне и Петергофе, — продолжали методично обстреливать жилые кварталы города. Кроме того, там, на побережье Финского залива, насмерть стоял отрезанный от Большой земли Ораниенбаумский плацдарм, сковывая значительные силы 18-й немецкой армии. Вся оборона Ораниенбаума держалась на батареях береговой обороны, чьи мощные орудия не давали противнику возможности сбросить наших бойцов в воды Финского залива.

Кстати, Севастополь также держался до тех пор, пока на его батареях береговой обороны были снаряды. Хотя конечно и от бойцов зависело очень многое, однако, когда там кончились снаряды, город быстро пал.

План, утвержденный командованием Ленинградского фронта, был дерзким: пока немцы ждут нашего удара на востоке, где мы должны попытаться расширить шлиссельбургскую горловину, мы наносим сокрушительный удар на западе. Власов так и не смог провести окружение части 18 армии немцев, но захваченный выступ держал крепко, и там сейчас наступило шаткое равновесие.

Наша задача была взломать укрепленную линию врага, отбросить немцев на 20–30 километров от города и соединиться с защитниками Ораниенбаума. Это позволит отбросить немецкие дальнобойные орудия от Ленинграда и прекратить его артиллерийские обстрелы.

На рассвете 24 марта мои «Бешеные медведи» вышли на исходные позиции в районе Лигова. Впереди, в утренней серой дымке, чернели немецкие доты, опоясанные рядами колючей проволоки и минными полями. За зиму противник превратил этот рубеж в настоящий бетонный лабиринт.

В шлемофоне затрещала рация: — «Берлога», я «Сокол-1». Готовность ноль. Ждем вашей отмашки. Это был майор Одинцов, командир полка тяжелых самоходок.

Я наблюдал за всем этим из своей КШМ, её сделали на базе лёгкого Т-50. Вернее от самого танка была только подвеска и трансмиссия с двигателем. Весь корпус был абсолютно новым, зато там был достаточно большой командный отсек с выдвижной стереотрубой, парой мощных раций, телефонным коммутатором и небольшим столиком для карт. Моя КШМ стояла в километре от позиций, хорошо замаскированная и я лично в стереотрубу наблюдал за всем происходящим. Всё же командир бригады должен командовать своей бригадой, а не идти лично в бой, как бы мне этого не хотелось.

— «Сокол», я «Берлога». Начинайте концерт. Покажите им «Зверобоев» в деле.

Двенадцать СУ-152 и двенадцать СУ-100, выстроившись в линию, взревели своими моторами и неторопливо двинулись вперёд. Немцы разумеется сразу открыли по ним огонь, но их снаряды лишь бессильно рикошетили от толстой и наклонной брони самоходок. Самоходки неторопливо приближались к укреплениям противника и то, что они просто медленно приближались, не открывая ответного огня, пугало немцев больше всего. Наконец они остановились, достигнув дистанции прямого выстрела, чуть постояли, поводя своими орудиями и наконец выстрелили. Немецкий огонь ничуть им не мешал, наводчики под звуки постоянных попаданий по броне немецких снарядов спокойно прицелились и снаряды ушли точно в цель. Задачи пробить толстые бетонные стены дотов не стояла, нужно было подавить огонь вражеских пушек и пулемётов и с этой задачей наводчики справились. Фугасный снаряд разрываясь даже совсем рядом с амбразурой всё равно выводил из строя вооружение. Так что спустя несколько залпов, немецкие доты замолчали и тогда вперёд рванули модернизированные КВ и Т-34.

— В атаку! Вперед, медведи! — я переключился на общую частоту, когда увидел, что доты немцев подавлены.

Лавина КВ-1М и Т-34 рванулась вперед. Модернизированные тяжелые танки с новой трансмиссией набирали скорость с пугающей для немцев прытью. Наклонная лобовая броня в 90 миллиметров делала их неуязвимыми для немецких 50-мм противотанковых пушек Pak 38. Вражеские болванки со звоном отскакивали от наших танков, оставляя лишь глубокие царапины на краске.

Командиры тридцатьчетверок, получив отличный обзор из новых башенок, теперь не ехали вслепую. Они четко координировали действия, выбивая пулеметные гнезда и расчеты полевых орудий. Немецкая пехота, оглушенная чудовищной артподготовкой самоходок и не способная остановить новые советские танки, дрогнула. К полудню первая, самая мощная линия обороны противника пала. Мы прорвались в оперативную пустоту.

— Дави их! Не давать опомниться! — гнал я свои батальоны вперед, вот тут и пригодились мои Т-60. Они, как саранча мчались вперёд, поливая всё вокруг себя автоматическим огнём и внося панику и хаос в немецкий орднунг.

Моя бригада, поддерживаемая стрелковыми частями Ленинградского фронта, неудержимо катилась на запад. Урицк, Сосновая Поляна, Володарский — населенные пункты, превращенные немцами в опорные узлы, падали один за другим. «Зверобои» раскалывали любые преграды своими мощными орудиями, а маневренные танковые группы заходили врагу во фланги.

Утром третьего дня мы подошли к Петергофу. Немцы попытались организовать здесь контрудар, бросив в бой резервную танковую часть и батальон штурмовых орудий StuG III, причём тоже уже с длинными орудиями. Но их ждал сюрприз. На фланге развернулись наши СУ-100 с морскими орудиями. Их невероятная баллистика позволяла пробивать немецкие самоходки навылет с дистанции полутора километров. Встречный танковый бой превратился для немцев в бойню. Потеряв два десятка машин за полчаса, они начали спешно откатываться.

К вечеру 27 марта передовые дозоры моей мотопехоты на трофейных «Ганомагах», сопровождаемые легкими Т-60, вырвались на прибрежное шоссе у Мартышкино.

В стереотрубу я увидел бегущих нам навстречу людей в грязных белых маскхалатах. Это были моряки-балтийцы и бойцы 8-й армии, те самые герои, что всю страшную зиму удерживали Ораниенбаумский пятачок, намертво вгрызаясь в мерзлую землю у залива.

Когда мой КШМ в сопровождении пары Т-60 остановился на перекрестке, к броне подбежал высокий, заросший черной бородой моряк в распахнутом бушлате, из-под которого виднелась тельняшка. На его груди болтался ППШ. — Братцы… — прохрипел он, хватаясь за гусеницу так, словно хотел её обнять. По его закопченному лицу текли слезы, оставляя светлые дорожки. — Откуда вы такие красивые?

Я открыв дверь КШМ и спрыгнул на землю, крепко обняв балтийца.

— Из Ленинграда. Кировский завод вам привет передавал. Всё, братцы, нет больше вашего пятачка. Мы немцев на тридцать километров от города отодвинули. Теперь вы снова с Большой землей.

Следом подтягивались основные силы. Встреча Ленинградского фронта и Ораниенбаумской группировки переросла во всеобщее ликование. Солдаты качали танкистов, раздавали друг другу остатки махорки. За эти несколько дней мы сделали то, на что в реальной истории потребовалось бы еще почти два года и операция «Январский гром». Юго-западный сектор блокады перестал существовать. Немецкая артиллерия больше не могла достать до Кировского завода и центральных районов Ленинграда.

Генерал-полковник фон Кюхлер получил тяжелейший нокдаун. Его войска понесли огромные потери и были отброшены от Финского залива. Но я знал, что это лишь передышка. В Берлине уже лихорадочно заканчивали производить первые «Тигры» и «Пантеры», чтобы ответить на появление наших новых тяжелых машин. Война машин только начиналась. И мы были к ней готовы.

Апрель 1942 года принес на ленинградскую землю долгожданное тепло, а вместе с ним и страшную, непролазную распутицу. Снег сошел быстро, обнажив изрытую воронками землю, которая мгновенно превратилась в чавкающее, вязкое болото. Обычно в такое время фронт замирает. Техника вязнет по самое брюхо, снабжение встает, и обе стороны берут оперативную паузу до подсыхания дорог.

Но только не в этот раз. Ставка Верховного Главнокомандования, воодушевленная прорывом блокады и успешным деблокированием Ораниенбаумского плацдарма, решила ковать железо, пока оно горячо.

В штаб Ленинградского фронта, куда меня вызвали вместе с командирами дивизий, доставили директиву, подписанную лично Шапошниковым и Сталиным. Операция получила кодовое название «Кольцо».

Суть её была гениально проста и жестока. Немцы, отброшенные нами от Финского залива и Шлиссельбурга, сконцентрировали свои основные силы — ядро 18-й армии — в районе Тосно, образовав так называемый Тосненский выступ. Они вцепились в этот узел зубами, надеясь по лету вновь ударить на север и восстановить блокаду Ленинграда. Но Ставка решила не дожидаясь этого, ударить первой. 2-я ударная армия генерала Власова, не завязшая в Мясном Бору благодаря нашему зимнему отвлекающему маневру, получила щедрое пополнение: две свежие стрелковые дивизии из Сибири, танковую бригаду новейших лёгких Т-70 и несколько полков реактивной артиллерии — знаменитых «Катюш». Пускай Т-70 были не Т-34, но в Волховских лесах и они были грозной силой. Немецких танков осталось очень мало и немцы их берегли. Так что танковые бои не ожидались, а против вражеской пехоты и Т-70 были очень хороши, тем более с их весом они имели хорошую проходимость по заболоченным и слабым грунтам. Теперь Власов должен был ударить с юга, от Любани, прямо на север, навстречу Ленинграду.

А мы, ударная группировка Ленинградского фронта, острием которой выступали мои «Бешеные медведи», должны были стальным тараном проломить оборону немцев с севера и двигаться на юг. Место встречи — Тосно.

Если мы смыкали клещи, вся Тосненская группировка немцев оказывалась в гигантском глухом котле. До этого нашим войскам ещё не удавались такие операции.

Утро 21 апреля началось с симфонии бога войны. Тысячи орудий Ленинградского и Волховского фронтов одновременно ударили по немецким позициям. Небо расчертили огненные хвосты реактивных снарядов.

Земля еще ходила ходуном от разрывов, когда мои тяжелые батальоны пошли вперед.

Весенняя грязь летела из-под гусениц, залепляя смотровые щели, но модифицированные КВ-1М и самоходок, урча мощными дизелями, уверенно ползли вперед. Широкие траки, придуманные нами еще зимой, теперь спасали нас от весенней топи.

Немцы встретили нас отчаянным огнем. Фон Кюхлер стянул к Тосно всё, что у него было, включая знаменитые 88-миллиметровые зенитки Flak 18, которые он приказал использовать как противотанковые орудия. Именно они были главным кошмаром наших танкистов в сорок первом году. Правда в отличие от противотанковых орудий они были слишком высоки и заметны, и именно это помогало нам бороться с ними.

— «Сокол», я «Берлога». Вижу замаскированные позиции зенитчиков на опушке леса, ориентир — сгоревшая водонапорная башня. Дайте им прикурить, — передал я по рации, наблюдая в стереотрубу, как немецкие артиллеристы лихорадочно разворачивают длинные стволы своих «ахт-ахт» в нашу сторону.

— Принял, «Берлога». Работаем, — меланхолично отозвался Одинцов.

Мои «Зверобои» — тяжелые СУ-152 и СУ-100 не полезли в грязь передовой. Они остановились на небольшом возвышении, чуть позади наступающих порядков КВ и тридцатьчетверок. Короткая остановка, наводчики прильнули к своим прицелам. Немцы даже не успели сделать первый выстрел. Залп 152-миллиметровых гаубиц накрыл опушку леса с дистанции в полтора километра. Это была не стрельба болванками. Могучие осколочно-фугасные снаряды весом почти в полцентнера каждый с воем обрушились на немецкие батареи.

Взрывы были такой силы, что столетние сосны вырывало с корнем. Тяжелые немецкие зенитки вместе с расчетами, ящиками снарядов и тягачами просто стерло с лица земли. Опушка леса превратилась в дымящийся лунный пейзаж.

— Чисто. Вперед, Медведи! — скомандовал я.

Мы вгрызались в немецкую оборону тяжело, с кровью, метр за метром преодолевая размокшие поля и минные заграждения. Но нас было не остановить. Когда на второй день операции навстречу нам вышли немецкие резервные танки, пытаясь контратаковать во фланг, СУ-100 устроили им настоящий расстрел. Снаряды «Зверобоев» вскрывали немецкие T-III и T-IV, как консервные банки. Пехота противника, лишенная поддержки бронетехники и раздавленная огневой мощью наших самоходок и танков, начала сдаваться целыми ротами.

К исходу четвертого дня наступления, пробившись через череду заболоченных лесов, мой головной батальон вышел к северным окраинам Тосно. Немцы сопротивлялись с фанатизмом обреченных, понимая, что горловина мешка стремительно сжимается.

Я откинул верхний люк своей КШМ, прислушиваясь к канонаде. С юга, из-за пелены дыма, доносился гулкий, ритмичный грохот артиллерии. И это была не немецкая артиллерия.

— Батя! — в эфире прорвался радостный, срывающийся голос капитана Свиридова, чья разведрота просочилась за станцию. — Батя! Вижу наших! Лёгкие Т-70 с красными звездами прут с юга! Пехота кричит «Ура»! Это Власовцы! Вторая ударная!

Я сжал кулаки так, что хрустнули суставы пальцев перчатки. Мы сделали это. Спустя два часа на развороченной снарядами привокзальной площади Мги встретились авангарды двух фронтов. Мои закопченные, измазанные весенней грязью танкисты обнимались с пехотинцами 2-й ударной армии.

К моему КШМ лихо подкатил трофейный «Опель-Адмирал». Из него, не обращая внимания на чавкающую грязь, пружинисто выскочил генерал-лейтенант Власов. Его шинель была заляпана, но глаза горели триумфом. Он выглядел как человек, который только что выиграл главную битву своей жизни. Собственно, так оно и было.

— Ковалёв! — Власов подошел ко мне широким шагом и, неожиданно для всех, крепко обнял, похлопав по спине. — Герой! Ты понимаешь, что мы натворили, полковник? Мы захлопнули крышку гроба над их 18-й армией!

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — я улыбнулся, глядя на него. Сейчас, в этой реальности, он был героем, спасшим Ленинград, а не предателем, висящим в петле во дворе Бутырской тюрьмы. История изменила свое русло и надеюсь Власов не попадёт снова в ситуацию, когда его попытаются сделать козлом отпущения. Всё же умелых генералов у нас пока не так много и он был одним из них и терять его мне не хотелось.

— Штаб Кюхлера остался там, внутри кольца, — Власов махнул рукой на восток. — Пять дивизий в полном окружении. И деваться им из этих болот теперь некуда.

Я посмотрел на восток. Немцы оказались в том самом капкане, который в моей прошлой жизни они устроили для нашей армии. Кольцо сомкнулось. Ленинградская битва была выиграна, и теперь мы могли диктовать врагу свои правила игры. Пять отборных немецких дивизий, остатки артиллерийских полков и штаб 18-й армии оказались заперты на небольшом пятачке болот и лесов между нашими армиями. Попытки Геринга наладить снабжение котла по воздуху провалились: наша зенитная артиллерия и истребители Ленинградского фронта устроили «Юнкерсам» настоящую бойню в весеннем небе.

Котел стремительно сжимался. Вторая ударная армия Власова давила с юга, методично перемалывая узлы сопротивления, а моя гвардейская бригада, усиленная свежими пехотными частями, кромсала немецкую оборону с севера.

В первых числах мая мы практически схлопнули котёл, причём по данным нашей разведки, там находился не только командующий 18-й армией генерал Георг Линдеман, но и сам главнокомандующий Группой армий «Север» генерал-полковник Георг фон Кюхлер, который имел неосторожность прибыть в котел незадолго до того, как мы захлопнули крышку, пытаясь лично организовать прорыв.

— Батя, они белые флаги вывешивают, — голос Свиридова в наушниках шлемофона звучал хрипло от усталости. Его разведрота уже сутки ползала по изрытым снарядами склонам высот.

Я прильнул к оптике командирской башенки. Из-за искореженных деревьев и бетонных надолбов действительно поднимались грязные белые тряпки. Немецкая артиллерия молчала уже двое суток, у неё просто закончились снаряды.

— Прекратить огонь. Всем батальонам — держать позиции. СУ-152 — орудия на прямую наводку, стволы не опускать, — скомандовал я.

Я откинул люк и высунулся наверх своей КШМ. Весенний воздух был пропитан запахом гари, сгоревшей взрывчатки и сырой земли. Из немецких траншей, медленно, по колено в грязи, начали выходить люди. Это были не те бравые, закатавшие рукава солдаты вермахта, которых показывали в кинохронике сорок первого года. Это была толпа оборванных, обмороженных за зиму и истощенных призраков в грязных шинелях. Они бросали винтовки в лужи и брели с поднятыми руками, безразлично глядя на стволы моих танков.

Из бункера показалась группа офицеров. Впереди шел высокий, худой человек в генеральской шинели с красными лампасами. В его руках был белый флаг, привязанный к куску антенны.

— Товарищ полковник, к вам парламентёры! — крикнул один из моих пехотинцев.

Я спрыгнул с брони КШМ, поправил портупею и в сопровождении автоматчиков шагнул навстречу. Переводчик Пивоваров, не отстававший от меня ни на шаг, быстро перевел слова немецкого генерала:

— Я — начальник штаба 18-й армии. По поручению командующего Группой армий «Север» генерал-полковника фон Кюхлера, мы просим о прекращении огня и готовы обсудить условия капитуляции.

Я смерил его холодным взглядом. — Условие только одно: полная и безоговорочная капитуляция. Оружие сложить, выходить колоннами. Вашему командующему передайте: мы ждем его на командном пункте.

Через час я, командующий Ленинградским фронтом Говоров и генерал-лейтенант Власов сидели за наспех сколоченным столом в уцелевшей избе деревни Синявино.

Дверь отворилась. Конвой НКВД ввел в комнату группу высших немецких офицеров. Впереди шел Георг фон Кюхлер. Аристократ, прусский офицер старой школы, он старался держаться прямо, но его лицо было серым, как пепел, а под глазами залегли глубокие мешки. За ним вошел генерал кавалерии Линдеман.

Кюхлер остановился перед столом. Он медленно снял перчатки и бросил их на стол.

— Я генерал-полковник Георг фон Кюхлер, командующий Группой армий «Север». Мои войска сложили оружие. Мы признаем себя военнопленными.

Переводчик быстро перевел. В избе повисла тяжелая, звенящая тишина. Говоров и Власов переглянулись. Взять в плен командующего Группой армий Север — такого в этой войне еще не было. Это был триумф невероятного масштаба.

Власов, не скрывая торжествующей улыбки, поднялся из-за стола. — Ваше личное оружие, господин генерал-полковник.

Кюхлер отстегнул кобуру с парабеллумом и положил её на стол. Затем он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Видимо, ему уже доложили, кто именно прорвал кольцо блокады и командовал теми чудовищными танками, которые разорвали его оборону.

— Это ведь вы, полковник Ковалёв? — спросил он по-немецки, его голос был сухим и надтреснутым. — Это ваши танки с медведями уничтожили штаб Эриха Гёпнера зимой?

Я кивнул, не вставая из-за стола. — Да, господин Кюхлер. Это мы.

Немецкий командующий горько усмехнулся и покачал головой. — Мы не верили разведке. Мы думали, что вы завязнете в этих проклятых болотах. А те ваши новые штурмовые орудия… это не танки, это какие-то сухопутные линкоры. Вы переиграли нас, полковник. Фюрер был прав в одном: этот город оказался проклят для нас.

— Этот город оказался вам не по зубам, — жестко отрезал я. — Как и вся наша страна. Уведите пленных.

Когда за немецкими генералами закрылась дверь, Власов с размаху ударил кулаком по столу и расхохотался — громко, нервно, сбрасывая колоссальное напряжение последних месяцев. — Взяли! Взяли, мать их за ногу! Целого командующего группой армий! Да нам за это в Москве золотые памятники поставят!

Говоров, человек более сдержанный, скупо улыбнулся и достал из кармана пачку папирос. — Памятники не памятники, а Ленинград мы спасли окончательно. Около семидесяти тысяч пленных, Андрей Андреевич. И столько же техники брошено в лесах.

Я вышел на крыльцо избы и глубоко вдохнул полной грудью, смакуя прохладный весенний воздух. Мимо, по раскисшей дороге, шлепая сапогами по грязи, брели бесконечные колонны пленных немцев. Их конвоировали бойцы моей мотопехоты и пехотинцы Ленинградского фронта. Это было жалкое зрелище. Высшая раса, пришедшая на нашу землю, чтобы стереть великий город с лица земли и уморить его жителей голодом, теперь понуро месила весеннюю грязь под дулами советских автоматов.

Ленинградская битва была выиграна. Апрель-Май 1942 года навсегда вошли в историю как время сокрушительного поражения вермахта на северном фланге. Блокада была не просто прорвана — угроза городу была ликвидирована полностью, а вермахт понёс колоссальные потери, причём не только материальные. Окончательно был похоронен миф о непобедимости немецкой армии. А тем временем в Ленинграде, жители города, получившие нормальное питание буквально за несколько недель убрали свой город, и теперь он не выглядел так страшно, как зимой. Через два дня, по Невскому проспекту парадным строем прошли и проехали войска Ленинградского фронта, бойцы 2-ой ударной армии и моей бригады, а после нас под конвоем провели всех взятых в плен немцев, во главе с командованием. Всё это снимали несколько бригад кинооператоров. Лично я опять ехал в своём командирском Хорьхе во главе своей бригады. А вечером был можно сказать приём у Жданова в Смольном, на котором был и Власов с командующим Волховским фронтом.