Глава 11

Чего не мог знать наш герой, так это то, что генерал Власов в реальной истории стал командовать 2-ой ударной армией лишь с 20 апреля 1942 года, когда он заменил тяжело заболевшего генерал-лейтенанта Клыкова. Однако здесь история уже пошла другим путём и генерал Власов изначально был назначен командовать 2-ой ударной армией, одновременно являясь и заместителем командующего Волховским фронтом.

Этот факт, впрочем, не сильно менял мою главную задачу. Эшелоны 1-й гвардейской танковой бригады «Бешеные медведи» разгружались в условиях жесточайшего мороза и пронизывающего ветра. Ледяной ад Волховского фронта встречал нас во всей своей неприглядной красе. Металл обжигал руки даже через рукавицы, густая смазка стыла, а дыхание мгновенно превращалось в иней на воротниках полушубков.

Сразу по прибытии я отправился в штаб 2-й ударной армии, чтобы представиться командованию. Штаб располагался в крепких бревенчатых избах, жарко натопленных, но всё равно пропитанных нервным напряжением скорого наступления.

Генерал-лейтенант Власов оказался мужчиной высоким, статным, с крупными чертами лица и внимательным, цепким взглядом сквозь круглые очки. На его груди красовались награды, в том числе и новенькие, полученные за оборону Москвы, и кстати награждали нас вместе, но тогда я с ним не говорил, так как не было времени. Держался он с той уверенностью победителя, которую ему дала успешная защита Москвы. В этот момент истории он был настоящим героем, любимцем Сталина и одним из самых перспективных полководцев. Знать, во что превратится этот человек через полгода в глухих волховских болотах, было физически тяжело. Я смотрел на него и пытался найти в его лице признаки будущего предательства, но видел лишь амбициозного и жесткого генерала РККА.

— А, самый молодой полковник и Герой Советского Союза! Наслышан, наслышан о ваших «Медведях», товарищ Ковалёв, — Власов пожал мне руку крепко, по-мужски. — Ваша бригада прибыла как нельзя вовремя. Ударная мощь ваших экранированных КВ нам сейчас нужна как воздух. План такой: вы пойдёте на острие главного удара в районе Мясного Бора. Проломите немецкую оборону в горловине, а следом я введу в прорыв кавалерийский корпус и стрелковые дивизии на Любань. И вы пойдете с ними, как таран. Немцы не выдержат.

Он подошел к карте и уверенно провел рукой по синим линиям немецкой обороны. Я глубоко вздохнул.

— Товарищ генерал-лейтенант, первая часть вашего плана безупречна, — спокойно ответил я, расстегивая свой планшет. — Я ударю у Мясного Бора и проломлю их оборону. Но в сам прорыв на Любань мои танки не пойдут.

Власов медленно повернулся, его брови поползли вверх, а во взгляде мелькнул холодный металл. Находившиеся в избе штабные офицеры замерли.

— То есть как это «не пойдут»? — обманчиво тихим голосом переспросил Власов. — Вы, полковник, кажется, забыли, где находитесь. Танки должны развить успех в глубине!

— В лесах и торфяниках тяжелые танки потеряют маневр и превратятся в неподвижные доты, — я не отступал и выложил на стол конверт с печатями Генштаба. — Разрешите доложить приказ Ставки. Моя бригада действует по особому плану, утвержденному товарищем Шапошниковым. Я предлагаю вам операцию «Капкан», товарищ генерал.

Власов вскрыл конверт, пробежался глазами по строкам мандата, и его желваки заиграли.

— Слушаю вашу операцию, полковник.

— Мои КВ и Т-34 работают как тяжелый молот. Мы проламываем первую, самую укрепленную линию немцев у Мясного Бора. Как только оборона рухнет, ваши стрелковые дивизии и кавалерия устремляются в прорыв. Для немцев это станет шоком. Они решат, что это и есть наш генеральный удар для деблокады Ленинграда, и начнут стягивать к Мясному Бору все свои резервы со всего побережья Ладоги.

— А вы? — прищурился Власов, начиная понимать замысел.

— А мы в этот момент тайно снимаемся с позиций, совершаем ночной марш на север и бьем вдоль берега Ладоги прямо на Шлиссельбург. Немцы к тому моменту оголят этот участок, перебросив танки и артиллерию к вам. Вы получите прорыв фронта, а я — сухопутный коридор в Ленинград. Кроме того тут есть и второй фактор: немцы мастера обходных манёвров и создания котлов. На их месте я просто позволил бы вам вклинится поглубже в свою оборону, а потом перерезал бы коридор, взяв вашу армию в кольцо. С операцией «Капкан» мы заставим немцев метаться. Сначала стягивать все свои силы со всего фронта к месту вашего прорыва, а затем, когда я нанесу основной удар на Шлиссельбург они будут вынуждены вместо того, что бы пытаться взять вас в кольцо, снова перебрасывать свои силы, но уже назад. Для них главное, это не уничтожить вашу армию, а не допустить деблокады Ленинграда.

Власов долго смотрел на карту, обдумывая услышанное. Идея использовать мой полк для грязной работы по взлому обороны его вполне устраивала. И действительно, то, что немцы после моего удара на Шлиссельбург снова оттянут резервы, давало ему шанс войти в историю победителем.

— Рискованно. Если немцы разгадают маневр, вас раскатают на марше. Но план хорош. Утверждаю. Готовьте бригаду к взлому первой линии.

Вернувшись в расположение, я немедленно созвал техническую службу. — Главная проблема — грунт, — объяснял я инженерам. — Снимаете со всех разбитых тракторов и вагонов листовое железо. На каждый третий трак гусениц КВ и Т-34 наваривать расширители по десять сантиметров с наружной стороны. Мы сделаем танкам «снегоступы». Нагрузка на трансмиссию возрастет, но мы не утонем. Т-60 пойдут первыми, прощупывая наст.

Работа закипела. Двое суток полыхали синие вспышки сварки. Мои «маслопупы» совершили настоящее чудо, модифицировав гусеницы.

В назначенный день января Волховский фронт пришел в движение. Утро разорвалось тысячами залпов. Наш удар у Мясного Бора был страшен. Немецкие опорные пункты, рассчитанные на сдерживание пехоты, оказались не готовы к встрече с модифицированными КВ, которые не вязли в снегу благодаря нашим «снегоступам». 76-миллиметровые орудия в упор расстреливали немецкие дзоты. Мы буквально прогрызли немецкую линию обороны за шесть часов непрерывных боёв, оставив после себя перепаханное поле и горящие остовы вражеских пушек. Короткие паузы делались только для пополнения боезапаса танков. Как только в образовавшуюся брешь с криками «Ура!» хлынули полки 2-й ударной армии, я отдал приказ, которого немцы никак не ожидали. — Всем батальонам! Отход! Заводи дымы! Хотя танки и другую бронетехнику я отвёл, но радистов оставил и они продолжили имитацию моего присутствия. В эфире шли активные переговоры между моими частями. Основной мотив, технические неполадки и подготовка техники для дальнейшего марша. Этим мы ввели в заблуждение «Функабвер», который тщательно отслеживал все переговоры в эфире наших частей. Под прикрытием дымовой завесы и надвигающихся сумерек моя бригада откатилась назад. Мы оставили Мясной Бор за спиной. Немцы, как я и рассчитывал, запаниковали. Радиоперехват уже через сутки доложил: противник оголяет северные фланги и лихорадочно гонит все свои резервы, самоходки и артиллерию к Мясному Бору, чтобы закрыть прорыв Власова.

А мы тем временем совершали изматывающий, скрытный марш-бросок на север. Двигались только по ночам, соблюдая жесточайшую светомаскировку и никаких радиопереговоров. Известь на броне делала нас невидимыми на фоне заснеженных лесов. Спустя несколько суток мы вышли на исходные рубежи южнее Ладожского озера. Разведка Свиридова вернулась с радостными вестями: немецкие позиции перед нами были сильно ослаблены. Их лучшие противотанковые части сейчас месили грязь и снег под Любанью, пытаясь остановить двинувшуюся вперёд 2-ю ударную армию. По крайней мере первая часть нашего плана удалась. С помощью моей бригады армия Власова прорвала оборону противника и пошла вперёд. Было и ещё кое что в моём плане. Шапошников согласился усилить удар моей бригады на Шлиссельбург 124 механизированной дивизией генерал-майора Новикова. Его дивизия изначально выдвинулась сюда и прибывала также тайно. За эти несколько дней они успели изучить местность. Разведка его дивизии совместно с моими ребятами, которые также отправились прямо сюда, хорошо поработала за эти дни. Их основной задачей было тщательно изучить предстоящее место боя. Все немецкие укрепления и части, а также расположение оставшейся тяжёлой артиллерии. Ни одного языка, ни каких следов, лишь наблюдение. Через сутки после прибытия, когда мы немного подшаманили свою технику, а то марш дался нам не так легко, мы приступили к второй фазе операции «Капкан».

Я стоял в башне своего КВ, вглядываясь в стылую мглу. Впереди, всего в десятке километров, лежал Шлиссельбург, а за ним — задыхающийся в блокаде Ленинград и Кировский завод. — Ну что, потапычи, — прошептал я в ларингофон. — Немцы смотрят не в ту сторону. Пора показать им настоящий прорыв. По машинам! Заводи! Вперед, на Шлиссельбург!

Заревели дизели, выплевывая клубы черного дыма. Стальная лавина «Бешеных медведей» рванулась вперед, прямо по берегу Ладоги, туда, где противник меньше всего ожидал встретить наш главный удар. Тяжёлые КВ играючи проломили слегка ослабшую оборону противника. В целях полной конспирации, о предстоящем ударе не знал ни кто. Только ограниченное количество генералов в гештабе и Власов с командующим Волховским фронтом генералом Мерецковым. Десять километров до Шлиссельбурга мы с боями прошли за два часа. Немецкие огневые точки мои КВ расстреливали прямой наводкой, оставаясь неуязвимыми для немецких орудий. Даже кумулятивные снаряды не могли пробить экранированную броню КВ. Пробив сам экран, их струя лишь бессильно рассеивалась на броне танка. За КВ и Т-34 шли бронетранспортёры и Т-60, они зачищали своими пулемётами и малокалиберными пушками немецкие позиции от пехоты.

Гарнизон крепости Орешек и части Ленинградского фронта на правом берегу Невы были невероятно удивлены, когда увидели, что к левобережной части Шлиссельбурга со стороны немецкого тыла приближаются наши танки с бронетранспортёрами, причём в большом количестве. Лишь на подходе я приказал связаться как с самой крепостью, так и с руководством Ленинграда. К полудню коридор шириной километров в пять был пробит и зачищен, но этого было слишком мало. Как минимум коридор должен был быть километров в 20, а в идеале не меньше 50. Только так можно было гарантировать бесперебойную связь с Ленинградом. Вот тут в дело и пошла дивизия Новикова. Мои тяжёлые танки были сформированы в несколько манёвренных групп. Как только бойцы Новикова сталкивались с серьёзным сопротивлением немцев или их укреплённым пунктом, как подходила мангруппа на КВ или Т-34 и уничтожала его. К вечеру совместными усилиями нам удалось расширить пробитый коридор километров до пятнадцати. Утром следующего дня к нам присоединились и бойцы ленинградского фронта, две дивизии, и с новыми силами мы двинулись дальше. Сильнее всего нас задерживал снег, приходилось буквально пробиваться сквозь него, но за пару дней мы смогли оттеснить немцев ещё дальше. В итоге на четвёртый день коридор составлял порядка 30 километров. Как я и предполагал, спешно отозванные от 2-й ударной армии немецкие части, понукаемые Кюхлером, буквально сходу бросались в бой и моментально сгорали в ожесточенных контратаках. Я приказал вкопать свои КВ и Т-34 в снег по самые башни на южном фасе коридора, превратив их в ДОТы. Немецкие Pz.III и Pz.IV натыкались на 76-миллиметровые аргументы моих замаскированных танков и горели один за другим, не в силах нанести хоть какой существенный урон моим танкам.

Армия Власова у Мясного Бора также сразу почувствовала это: напор на нее со стороны противника резко ослаб. Сам Власов, не оставив без внимания мое предупреждение, не стал бессмысленно гнать войска в любанские болота. Он уделил особое внимание флангам своего прорыва, спешно строя на них укрепления, выделив для этого значительные силы и не давая немцам перерезать ему пути снабжения. Хотя это и ослабило его ударный кулак, но если у полковника Ковалёва всё получится, то вскоре немцы будут вынуждены отвести значительные силы назад. Как только всё станет ясно, тогда можно будет решать, что именно ему делать дальше.

Однако известие, что Ковалёв всё же пробил коридор к Ленинграду, выйдя к Шлиссельбургу, открывало для Власова новые перспективы. А именно — возможность окружения части немецкой армии. Если 2-я ударная теперь развернется и тоже сможет пробиться к Ладоге навстречу нам, то вся синявинская группировка немцев окажется в глухом котле. Конечно роль Ковалёва в успехи большая. Но если его армия сможет взять в кольцо северную часть немецкой армии, то и его заслуги будут оценены по достоинству. Да даже и так, операция «Капкан» может увенчаться успехом только при его участии. Он и так уже поучаствовал в ней нанося ложный, отвлекающий удар, который теперь должен перейти в основной, окончательно ликвидировав угрозу блокады и взяв в окружение значительные немецкие силы.

А тем временем по пробитому нами коридору в осаждённый город уже пошли первые колонны с продовольствием. Сначала робко, пробиваясь сквозь сугробы, но затем непрерывным потоком. Одновременно с этим, прямо на мёрзлой земле спешно укладывали шпалы железной дороги. Разумеется, что потом построят нормальную дорогу, с соблюдением всех требований, но сейчас была нужна любая дорога, лишь бы наладить поставки в Ленинград продовольствие, топливо и ресурсы, а из Ленинграда вооружение и технику. Не смотря на частичную эвакуацию и того, что многие рабочие ушли защищать свой родной город, промышленность города могла дать очень многое и этим надо было воспользоваться.

Интерлюдия. Ставка Группы армий «Север». Конец января 1942 года

Штаб командующего группой армий «Север» располагался в относительном комфорте, насколько это было возможно русской зимой. Однако в конце января 1942 года этот комфорт для нового командующего, генерал-полковника Георга фон Кюхлера, превратился в пытку.

Он сменил фон Лееба всего пару дней назад. Фюрер назначил Кюхлера с ясным приказом: стоять насмерть, никаких отступлений, Петербург должен вымереть. И до сегодняшнего дня синие линии вермахта на огромной штабной карте казались неприступной стеной. Сейчас эта стена рушилась на его глазах.

— Господин генерал-полковник, — начальник штаба генерал Курт Бреннеке с бледным лицом положил на стол свежие радиограммы. — Ситуация критическая. Мы сняли резервы 18-й армии с побережья Ладоги и бросили их к Мясному Бору, чтобы купировать прорыв 2-й русской ударной армии. Мы были уверены, что их тяжелая танковая бригада, взломавшая нашу оборону, завязла в болотах и требует ремонта…

— И? — глухо спросил Кюхлер, хотя интуиция старого вояки уже кричала ему об опасности.

— «Функабвер» ошибся. Русские вели с нами радиоигру, они дезинформировали нас. Оставили в армии генерала Власова радистов тяжелой танковой бригады с эмблемой медведя… той самой, что уничтожила штаб Гёпнера под Москвой, — голос Бреннеке дрогнул, — а её саму перебросили, она сейчас не под Мясным Бором. Она ударила вдоль Ладоги на соединение со шлиссельбургским гарнизоном русских.

Кюхлер резко обернулся, его лицо мгновенно пошло красными пятнами: — Как они прошли по заснеженному торфу? Наши инженеры клялись, что тяжелые танки КВ там утонут! Это физически невозможно!

— Они модифицировали гусеницы, господин командующий. Приварили к ним расширители. Но главное — скорость. Они прошли десять километров за два часа, сминая наши заслоны. Они вышли к Неве и соединились с частями Ленинградского фронта и гарнизоном Шлиссельбургской крепости. Коридор пробит.

Фон Кюхлер тяжело оперся на стол. Петербург, кольцо вокруг которого он сам выстраивал, будучи командующим 18-й армией, теперь получил сухопутную артерию. — Если русская 2-я ударная армия Власова у Любани сейчас повернет на север, навстречу этому танковому полковнику… — прошептал Кюхлер, глядя на карту. — Они отрежут наши дивизии у Синявино и Мги, взяв их в гигантский котел. Вся 18-я армия может оказаться в окружении!

— Что прикажете, господин генерал-полковник?

— Остановить все атаки на Любань! Немедленно развернуть резервы и бросить их к Шлиссельбургу! Вернуть кольцо любой ценой! Передайте Линдеману: если мы потеряем блокаду Петербурга, фюрер расстреляет нас всех.

Весть о том, что блокада прорвана, разнеслась по Ленинграду со скоростью лесного пожара, несмотря на отсутствие официальных сводок впервые часы. Связисты, которые обеспечивали связь, как только узнали, что со стороны большой земли к Шлиссельбургу прорвалась Тяжелая гвардейская танковая бригада, сразу сообщали эту воистину радостную весть всем знакомым. От военных эта новость очень быстро ушла к жителям осаждённого города. Изможденные, похожие на тени люди выходили на улицы, передавая из уст в уста одно слово: «Прорвали!».

На пятый день после прорыва ко мне на командный пункт прибыл делегат от Жданова. — Товарищ полковник! — капитан из штаба Ленинградского фронта козырнул, с трудом сдерживая эмоции при виде нашего закопченного вида. — Командование фронтом выражает вам благодарность. И еще… Товарищ Жданов лично ждет вас в Смольном. И просил передать: инженеры Кировского завода готовы к вашему приезду.

— К сожалению сейчас не могу, сами должны понимать, но как только обстановка стабилизируется, так и прибуду.

Я устало потер глаза, смывая мазут и пот. Первая часть плана была выполнена. Ленинград получил кислород. Теперь начиналась вторая, не менее важная битва — битва за технологии. В моем планшете лежали чертежи, которые должны были превратить советские танки в абсолютное оружие этой войны.

К началу февраля ситуация в пробитом нами коридоре окончательно стабилизировалась. Немцы, потеряв в бессмысленных контратаках на наши вкопанные КВ и Т-34 десятки танков и тысячи солдат, выдохлись. Фон Кюхлер перешел к глухой обороне, пытаясь хотя бы не допустить расширения горловины.

С севера, по расчищенному от врага берегу Ладоги, уже тянули временную железнодорожную ветку, а по самому коридору днем и ночью шли грузовики с продовольствием. Ленинград начал дышать.

Но для моей бригады эта победа далась дорогой ценой. «Снегоступы», спасшие нас в торфяниках, безжалостно сожрали ресурс ходовой части. Трансмиссии выли, бортовые фрикционы были стерты почти в ноль, а двигатели В-2 требовали немедленной капиталки. На броне зияли глубокие вмятины от немецких снарядов — броня выдержала, но сами танки представляли собой израненных стальных зверей. Нам срочно был нужен завод для основательного ремонта нашей техники.

Приказ из Смольного пришел ночью: «1-й гвардейской танковой бригаде особого назначения передать позиции частям 124-й механизированой дивизии и выдвинуться в Ленинград, на территорию Кировского завода для полного восстановления и глубокой модернизации материальной части».

Мы въезжали в город ранним утром за специально присланной за ними машиной из городской комендатуры. Ленинград встретил нас жестоким морозом и звенящей, почти могильной тишиной. Я стоял в открытом башенном люке своего головного КВ и сжимал зубы до скрежета. Одно дело — читать о блокаде в учебниках, и совсем другое — видеть это своими глазами. Занесенные снегом улицы, вмерзшие в лед искореженные троллейбусы, окна домов, крест-накрест заклеенные бумажными полосами и зияющие черными провалами там, где стекла выбило взрывной волной. То и дело попадались полностью или частично разрушенные бомбёжкой или артобстрелом дома. И люди, худые, похожие на обтянутые кожей скелеты, закутанные в немыслимое тряпье. Они брели с саночками, на которых стояли бидоны с невской водой, или везли замотанные в простыни тела своих погибших близких если на это ещё оставались силы. У всех моих бойцов от ярости при этом виде сжимались кулаки. Одно дело слышать про это и совсем другое видеть это всё собственными глазами.

Увидев колонну танков, громко ревущих и испускавших облака чёрного, вонючего выхлопа, идущую со стороны фронта, ленинградцы останавливались. Они смотрели на наши белые, покрытые копотью и грязью машины с нарисованными медведями, не до конца веря своим глазам. Когда мы вышли на Невский проспект — главную артерию города, — колонну остановил кордон милиции и военный комендант города, лично.

— Полковник Ковалёв? — комендант козырнул, и я заметил, как дрожат его руки. — Приказ товарища Жданова. Бригада пройдет по Невскому парадным строем. До самого Адмиралтейства, а там свернете к Нарвской заставе, на Кировский.

— Парадным строем? — я оглянулся на свои избитые боями танки. — Товарищ комендант, у меня машины на честном слове держатся. Дизеля дымят так, что дышать нечем.

— Пусть дымят, полковник. Пусть дымят! — в глазах коменданта стояли слезы. — Городу нужно вас увидеть. Людям нужно знать, что мы побеждаем. После того, как сделаете свои дела на Кировском, товарищ Жданов ждёт вас в любое время к себе. С вами поедет мой помощник, он потом вас проводит.

Я кивнул, надел шлемофон и нажал тангенту рации.

— Всем батальонам. Слушай мою команду. Идем парадным строем. Мехводам держать дистанцию. Командирам машин — открыть люки, стоять по-походному. Показать городу гвардию! Вперед!

Словно по волшебству, уличные репродукторы-колокола, висевшие на столбах и фасадах зданий, внезапно ожили. Раздался треск, а затем над замерзшим, измученным Ленинградом грянули первые, пробирающие до мурашек аккорды марша «Прощание славянки». Под звуки духового оркестра, льющиеся из репродукторов, моя колонна двинулась по Невскому проспекту. Лязг гусениц, усиленный акустикой каменных зданий, вплетался в ритм марша. То, что началось дальше, я не забуду до конца своей жизни. Люди выходили из стылых подъездов. Они бросали свои саночки и шли к проспекту. Изможденные женщины, старики, подростки с закопченными буржуйками лицами — они стояли вдоль обледенелых тротуаров и смотрели на нас. Сначала робко, а потом всё громче над проспектом понеслось:

— Наши… Наши пришли! — С Ладоги! Прорвали!

Женщина в старом пуховом платке, шатаясь от слабости, подошла почти вплотную к гусеницам моего КВ и бросила на броню крошечный, чудом сохранившийся еловый сухарь. Я поймал его на лету.

Мои танкисты, суровые мужики, прошедшие ад под Москвой и кровавую мясорубку Мясного Бора, стояли в люках и плакали, не стесняясь своих слез. Они отдавали честь этому великому, непокоренному городу и его населению, которое было ничем не сломить. Экранированные КВ и Т-34, ощетинившиеся зенитными пулеметами, казались сейчас не просто машинами, а мифическими богатырями, спустившимися с небес, чтобы защитить свой народ. За тяжёлыми и средними танками тяжело катили трофейные немецкие «Ганомаги», на которых сидели бойцы моей мотопехоты, сжимая в руках СВТ и юркие Т-60.

Марш гремел из динамиков, разгоняя ледяной холод. В этот момент не было голода, не было мороза. Была только первобытная, стальная ярость и абсолютная, железобетонная уверенность в нашей победе. Психологический эффект от этого марша был сильнее, чем от раздачи сотен тонн хлеба. Ленинградцы увидели свою армию. Армию, которая пришла к ним на помощь в самый трудный момент и которая бьет врага его же оружием. Мы свернули с Невского и направились к Нарвской заставе. Вскоре впереди показались массивные, закопченные корпуса Кировского завода. Завод находился всего в нескольких километрах от передовой, он постоянно подвергался артобстрелам, но продолжал жить и работать.

Ворота медленно разъехались в стороны. Во дворе нас уже ждали. Толпа рабочих — худых, с ввалившимися щеками, в промасленных ватниках, среди которых было много женщин и совсем еще детей, как мальчишек так и девчонок — смотрела на нашу колонну с профессиональным интересом.

Я заглушил двигатель, спрыгнул с брони и подошел к группе инженеров, стоявших впереди. Среди них выделялся невысокий, крепкий человек с усталыми, но очень живыми глазами.

— Главный инженер завода, — представился он, протягивая руку. — Ну, показывайте, полковник, что вы там с нашими «Климами Ворошиловыми» сотворили в лесах. Товарищ Жданов звонил, сказал, что у вас есть идеи, как сделать так, чтобы немецкие снаряды от наших танков просто отскакивали.

— Есть такие идеи, — я крепко пожал его руку, чувствуя жесткие мозоли. Я достал из планшета свернутые рулоны ватмана с чертежами. — И не только по броне. Мы с вами, товарищи, прямо здесь, под носом у немцев, будем строить танки будущего. И поверьте, когда мы закончим, фон Кюхлеру станет очень больно.

Главный инженер завода Василий Васильевич Петров провёл меня через заваленный гильзами, металлоломом и битым кирпичом двор в один из уцелевших цехов. Внутри было едва ли теплее, чем на улице, но здесь царила упорядоченная, напряженная суета. Повсюду стояли остовы КВ-1 и Т-34 разной степени разбитости, над ними колдовали рабочие — худые, похожие на тени, но с невероятно упорными лицами. В воздухе витал густой запах мазута, горелой проводки и озона от сварочных аппаратов.

Мы зашли в небольшую выгородку, служившую инженерам кабинетом, где на столе, придавленные ржавыми шестернями, лежали синьки чертежей.

— Располагайтесь, полковник, — Василий Васильевич жестом пригласил меня к столу, внимательно и с нескрываемым любопытством глядя на мой планшет. — Товарищ Жданов звонил. Сказал, вы — человек с «особыми полномочиями» от Ставки и… оригинальным взглядом на танкостроение. Показывайте ваши идеи. Как нам сделать так, чтобы немецкие снаряды от нашей брони отскакивали?

Я развернул на столе привезенные ватманы. Это были не просто эскизы, а глубокая проработка, основанная на опыте боев 41-го года и точном знании того, что немцы выставят против нас завтра.

— Начнём с главного, Василий Васильевич. Моя бригада прорвалась к вам на экранированных машинах. Это КВ-1 с дополнительными плитами брони на болтах. Сделано это в основном против новых кумулятивных снарядов, тут требуется разнесённая броня. Проблема в том, что экраны перетяжеляют машину, в ноль убивают ресурс ходовой, которая у вас и так… скажем прямо, не подарок.

Петров насупился, но молча кивнул. Проблемы с трансмиссией и перетяжеленностью КВ были постоянной головной болью конструкторов.

— Вот что нам нужно делать прямо сейчас, используя имеющийся задел корпусов, — я ткнул пальцем в первый чертёж. — Я называю это КВ-1М— «Модернизированный». Мы меняем лобовую часть танка, делаем её как на Т-34 и увеличиваем до 90 — 100 мм её толщину, но без люка мехвода в лобовой плите и ставим новую обтекаемую литую башню, как на чертеже. Но главное — мы перерабатываем коробку передач и ставим более мощный вентилятор системы охлаждения. Нам нужна скорость, маневренность и надежность, а не 100 миллиметров брони повсюду, которые немцы всё равно научились пробивать из своих 88-мм зениток.

Василий Васильевич наклонился над столом, вчитываясь в схему новой КПП. — Смело… Но технически выполнимо. Мы в КБ уже думали в этом направлении, но Москва требовала только вал, гнать серию без остановок конвейера… — Москва сейчас получит прорванную блокаду, так что руки у нас временно развязаны, — жестко перебил я. — Вторая часть — Т-34. — Я развернул второй чертёж. — Я знаю, что завод ремонтирует всё, что притаскивают с фронта. Но их родная башня… Василий Васильевич, это гроб. Тесная, с плохой вентиляцией, командир слеп и одновременно работает за наводчика.

— И что вы предлагаете? Мы не можем сейчас менять оснастку, — резонно возразил инженер.

— Нужно лить новые. Вот, — я показал чертёж трехместной литой башни под 76-мм пушку (а в перспективе и под 85-мм) с командирской башенкой. — Мы расширяем погон, у вас на заводе это можно сделать. Командир наконец-то получает круговой обзор и освобождается от функций наводчика, чтобы управлять боем. Это повысит боевую выживаемость тридцатьчетверок в разы. И увеличьте лобовую броню до 60 мм, знаю, у Т-34 и так перетяжелён перед, но постарайтесь хоть немного сдвинуть башню назад.

Петров долго разглядывал чертежи башен, затем снял очки и потер переносицу:

— Это всё здравая эволюция, полковник. Но Жданов упомянул какое-то «абсолютное оружие».

— Это самоходки. Мои 76-мм пушки уже сейчас с трудом берут в лоб немецкие «четвёрки», если те ставят экраны.

Я улыбнулся и развернул последний, самый большой ватман. На нём был изображен приземистый танк без вращающейся башни, с массивной броневой рубкой, из которой торчало чудовищное по калибру орудие с дульным тормозом.

— Вот оно, Василий Васильевич. Я называю этот проект СУ-152. Но это не просто самоходная гаубица, это штурмовая самоходка. Также нужно поставить и 100 мм орудие, думаю морские вполне подойдут, это против танков противника.

У главного инженера буквально отвисла челюсть.

— Вы с ума сошли, Ковалёв! 152-миллиметровую гаубицу-пушку МЛ-20… впихнуть на шасси КВ⁈ Да её чудовищная отдача разнесет корпус при первом же выстреле, а боекомплект будет смехотворным!

— Не разнесет, если грамотно спроектировать противооткатные устройства и жесткое крепление орудия прямо в рубке, да и кто бы говорил, а КВ-2, там как раз стоит 152 мм орудие, причём в башне. Рубка, кстати, — это серьезная экономия веса за счет отказа от башни и тяжелого механизма поворота. Посмотрите расчёты, — я положил рядом с ватманом стопку исписанных листов. — Боекомплект — 28 выстрелов раздельного заряжания. Этого достаточно. Один фугасный снаряд этой пушки, Василий Васильевич, даже если не пробьет немецкий танк, то просто снесёт с него башню к чертовой матери или расколет корпус по сварным швам. А когда немцы — а они это сделают к лету или осени — выставят новые тяжелые танки с лобовой броней под 100 миллиметров… у нас уже будет чем выбивать им зубы.

Инженер жадно схватил листы с расчётами, углубившись в колонки цифр. Он что-то беззвучно шептал, качал головой, его карандаш нервно летал по краям бумаги, проверяя мои выкладки. Вокруг нас уже собрались и другие конструкторы, с нескрываемым изумлением глядя на чертёж невиданной самоходки.

— Это… Это гениально в своей простоте, — наконец произнёс Василий Васильевич, поднимая на меня блестящие от азарта глаза. — Мы берем готовое шасси КВ, убираем сложную в производстве башню, ставим мощнейшее орудие в простую наклонную рубку. Орудия МЛ-20 есть на складах фронта, и для них не нужны дефицитные бронебойные болванки — хватит и бетонобойных, и обычных осколочно-фугасных!

— Именно. Мне нужно, чтобы вы уже завтра начали проработку деревянного макета рубки на шасси одного из не подлежащих восстановлению КВ. Жданову я доложу сам, что Кировский завод приступает к созданию «Зверобоя».

— «Зверобоя»? — Петров удивленно поднял бровь.

— Так я назвал её. Потому что она будет охотиться на немецких «зверей», которые скоро поползут на нашу землю.

Я свернул чертежи и убрал их в планшет.

— Василий Васильевич, у меня мало времени. Моей бригаде нужен срочный ремонт ходовой, а фронту — эти новые машины. Я оставляю вам копии чертежей. Начинайте работу по КВ-1М и литой башне немедленно, под мою ответственность и мандат Ставки. По СУ-152 и СУ-100 — ждите официального решения Смольного, но подготовку начинайте уже сегодня.

Я вышел из КБ во двор, где у моего закопченного танка уже грелись у буржуйки усталые мехводы. Я знал, что эта битва за металл, чертежи и умы здесь, на заснеженном Кировском заводе, будет не менее важной для исхода войны, чем та, что мы только что выиграли во льдах у Шлиссельбурга. И я собирался выиграть её вчистую.

вчистую.