Макс сидел в своей комнате и разговаривал с зеркалом. Был понедельник. Макс примчался домой из школы, принял душ, почистил зубы, вынул свои лучшие джинсы и майку со Снуп Доггом[10], которую старший брат Дэнни однажды назвал крутой. И теперь он репетировал речь для Эсме. Он говорил зеркалу: «Мне жаль, что я уронил пасту в пятницу. Это было глупо».

У мальчика ушло два дня и две ночи, чтобы соединить эти два предложения в одну фразу. И до сих пор он не был уверен, что это были правильные слова. Паста или макароны? Жаль, очень жаль или безумно жаль? Улыбнуться, как будто это было смешно? Казаться смущённым? Заметить мимоходом, как будто только что вспомнил?

Макс сначала попробовал с улыбкой извиниться за макароны, потом в смущённой манере попросить прощения за пасту, затем мимоходом сообщить про макароны, а в конце отрепетировал вариант с «мне очень жаль», пастой и слегка поднятыми бровями. Он повторил это дважды и решил, что, пожалуй, так лучше всего. Ещё Макс подумал, что хорошо было бы надеть солнцезащитные очки. В них он чувствовал себя увереннее. Но это было бы странно, ведь сейчас зима, и к тому же он находился в помещении. Он снова повторил речь, потом спустился и произнёс её.

Эсме, как обычно, привела Луи домой, накормила его, включила телевизор на кухне, минут пять посмотрела с ним мультики, а потом разложила свой гигантский альбом и погрузилась в работу. Девушка безучастно посмотрела на Макса, когда он произнёс свою фразу. Поэтому он откашлялся, расслабил вздёрнутые брови и попытался жонглировать двумя апельсинами из вазы с фруктами.

Эсме озадаченно на него посмотрела.

– В общем, у нас всё в порядке? – спросил Макс.

– Пардон? – переспросила Эсме.

Макс повторил речь снова, довольно громко, на этот раз с макаронами и вообще без участия бровей.

– А! – Эсме кивнула в знак того, что поняла (а Макс понял, что её выходные не были омрачены постоянными воспоминаниями о макаронах, которые уронили ей под ноги). – Думаю, в следующий раз тебе лучше не убегать и убрать их.

– Конечно, конечно! – согласился Макс (с – о ужас! – поддельным американским акцентом), достал апельсины из-под стола, приложил их к голове по бокам, точно мультяшные уши, а потом положил обратно в вазу.

– Pas gentil[11], – произнесла Эсме и снова их вынула.

Макс очень обрадовался, что с ним заговорили на настоящем французском, хотя понятия не имел, что эти слова означают.

– Oui, oui[12], – произнёс он, неожиданно осчастливленный. – Можно посмотреть твои рисунки? Луи, она не против?

– Она не против, – ответила Эсме, закатывая глаза. – Voilà![13]

Макс впервые увидел работы Эсме. При виде их ему стало её жалко. Это было ужасно – огромные серые грязные холсты бумаги, исчёрканные пастелью и углём, оранжевым и чёрным, охрой и белым. Однако мальчик постарался, чтобы чувства не отразились на его лице, и воскликнул:

– Великолепно! Что это? О, теперь вижу… Лошади?

– У Эсме полно лошадей, – вступил Луи. – Лошадей, медведей, tous les animaux[14].

– Кто научил тебя французскому? – сурово спросил Макс.

– Personne[15], — промямлил Луи.

Вот уже несколько недель Эсме разговаривала с Луи по-французски, когда английский ей надоедал. И мальчик, сам того не замечая, запоминал новые слова. Точно так же он научился пожимать плечами. И вот мальчик пожал плечами и начал раскрашивать себе ладонь и пальцы ярко-оранжевым мелком Эсме.

– Прекрати! – скомандовал Макс, чувствуя себя очень взрослым. – Не расходуй её материалы. Их у неё не так много. Эсме, у меня есть набор цветных маркеров, могу одолжить, если тебе нужно.

– Нет, спасибо, – засмеялась в ответ Эсме.

– Она такое не использует, – пояснил Луи.

– А ты молчи, – оборвал его Макс.

– Это правда, – подтвердила Эсме.

– У неё пещерное искусство, – продолжил Луи. – Как у пещерных людей.

– Луи, да заткнись ты! – с отчаянием воскликнул Макс. – Что ты понимаешь в искусстве? Ты вообще ничего не понимаешь!

– Каменный век, – возразил Луи. – Я правда понимаю. Я помогаю.

Он протянул оранжевую руку Эсме. Она осмотрела её, немного хмурясь.

– Окуни в воду, – сказала она.

– Да, и с мылом, – властно подхватил Макс. – Иди к раковине и ничего не трогай!

Луи не обратил на него внимания, окунул чистый палец правой руки в стакан с водой и начал размачивать мел на ладони.

– Не слишком сильно, – добавила Эсме и положила бумагу довольно близко от Луи. – Не капать! Приложи, куда я скажу, хорошо?

– Хорошо, – ответил Луи.

Тогда Эсме указала место на листе, и, к совершеннейшему ужасу Макса, Луи со всего размаха опустил ярко-оранжевую руку на рисунок Эсме, а потом плотно прижал её к листу.

– ЛУИ! – закричал Макс.

Луи поднял руку и показал идеальный отпечаток – четыре пальца, ладонь и большой палец.

– Это теперь никак не сотрёшь! – бушевал Макс.

– Ещё немного мела, воды и повторить, – спокойно скомандовала Эсме. – Очень хорошо, Луи.

– Вся эта чепуха из-за того, что я уронил макароны? – с возмущением спросил Макс. – Он разводит грязь, а ты говоришь «очень хорошо»!

– Я не занимаюсь чепухой, – ответила Эсме, наконец оторвавшись от своего ужасного произведения искусства, и посмотрела на Макса.

У неё были тёмные глаза, в уголках морщинки от смеха. Она убрала волосы за уши, и Макс увидел чёрные хрустальные серьги-гвоздики, очень маленькие. А на шее висел кожаный шнурок с камнем неровной грушевидной формы, гладким, почти белым на фоне оливковой кожи.

Макс опустил взгляд на камень. Ему стало жарко. Он подумал: «Мне срочно нужно посмотреть куда-то ещё». И поймал себя на том, что снова жонглирует, отчаянно, подбрасывая апельсины слишком высоко. Из-за этого Луи засмеялся, а когда засмеялся Луи, то засмеялась и Эсме. Это было так чудесно, что Макс неожиданно вспомнил французский, хотя даже не подозревал, что говорит на нём. «Ça va? Je t’aime! – выкрикнул он. – Правильно? Bien sûr! Voilà, les pommes orange![16]»

Вдруг Эсме дважды ударила по столу. От испуга Макс перестал жонглировать.

– Non! – завопила Эсме.

– О боже, о боже! Прости! – простонал Макс.

– Я принесу тряпку, – бросился Луи.