За годы службы в Ордене я привык, что затишье — это лишь замах перед ударом. Но здесь, в маленьком доме на окраине, я впервые позволил себе опустить щиты. Не полностью. Жнец во мне никогда не спал, но он затаился, давая место чему-то другому.

В тот вечер я вернулся из чащи позже обычного. Солнце уже коснулось горизонта, заливая сад густым оранжевым светом. Эвелин сидела на невысоком заборе, поджав под себя ноги. В её руках была одна из книг, но она не читала — она смотрела на меня.

Я подошел ближе, бросив туши кролей у порога. Мои руки были в крови, на щеке — след от хлестнувшей ветки.

— Опять изображаешь сурового добытчика? — негромко спросила она, и в её голосе проскользнула та самая знакомая искорка. — Скоро вся деревня будет думать, что ты питаешься исключительно сырым мясом и врагами Храма.

— Пусть думают. — Я стянул перчатки, чувствуя, как мышцы гудят от долгой «прогулки».

Внутри постоянно рокотала тревога, которая усиливалась, если я пользовался Пустотой. Её глушила либо Эвелин, либо охота. Молитвы больше не приносили покоя, а Эви была слишком глубоко погружена в книги. Так что... лес оставался последним вариантом.

— Страх — отличная замена высокому забору. По крайней мере, они не лезут к тебе с расспросами о конце света, пока я в лесу.

Я остановился прямо перед ней. Эвелин спрыгнула с забора. Она не отстранилась от запаха хвои и крови. Напротив, она протянула руку и коротким, мимолётным движением стерла полоску грязи с моего подбородка.

— Знаешь, Каин... — она замолчала, всматриваясь в моё лицо. — Ты стал другим.

— Постарел на десять лет за эти три недели? — я попытался вернуть нашу привычную манеру общения, но голос прозвучал неожиданно хрипло.

— Нет. Стал спокойнее. Почти перестал язвить. Раньше каждое твоё слово было как зазубренная стрела, а теперь... — она улыбнулась. — Теперь ты больше похож на человека, чем на символ Смерти. Даже глаза не такие ледяные.

Я криво улыбнулся, хотя внутри что-то дрогнуло.

— Просто у меня нет зрителей, перед которыми нужно держать марку. Марек и братья далеко, Короли ещё дальше. Осталась только ты. А тебя сложно впечатлить оскалом.

— Неправда, — возразила она, подходя ещё на шаг. — Меня впечатляет то, что под ним.

Она коснулась моей груди, прямо над сердцем. Через связь я почувствовал её нежность — она была похожа на глубокий вдох после долгого бега. В моей жизни нежность всегда была слабостью, брешью в броне. Но рядом с ней эта брешь казалась единственным местом, где я действительно жил.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она, приподнимаясь на цыпочки.

Я перехватил её за талию, притягивая к себе. Мои пальцы запутались в её волосах, всё ещё хранивших запах трав.

— Долг такой — думать. Чтобы мы оба остались живы.

— Сегодня — забудь. Хотя бы на этот час. Позволь себе просто быть здесь. Со мной.

Я вздохнул, сдаваясь. Моё сопротивление рушилось каждый раз, когда она так смотрела на меня. Я наклонился и коснулся её губ — сначала осторожно, боясь разрушить это хрупкое мгновение мира, а затем глубже и отчаяннее. Она стала моим единственным домом в мире, который готовился сгореть.

Мы долго стояли так, пока последние лучи солнца не скрылись за деревьями, и только прохладный ветер напомнил нам, что ночь уже близко.

— И всё же, — прошептал я ей в макушку, не выпуская из объятий, — ты всё ещё невыносимая Ведьма.

— А ты — невыносимый Жнец, — тихо рассмеялась она, прижимаясь ко мне сильнее. — Мы идеальная пара для этого гибнущего мира.

С того вечера на крыльце время потекло иначе. Оно больше не измерялось переходами от одной кровавой сечи к другой — теперь его отсчитывали страницы, переведённые Эвелин за день, и гулкие удары тренировочного клинка Лео о старый дуб на заднем дворе.

Мы обжились. В углах нашего простого дома поселился стойкий, уютный запах стряпни и благовоний. Я ловил себя на том, что по утрам больше не тянусь к Пустоте первым делом. Вместо этого я прислушивался к мирному сопению Эвелин или трели птиц за окном. Узы стали мягче, интимнее, они больше не кололи предчувствием смерти, а грели присутствием другого человека в моей голове.

Но чем глубже мы погружались в этот покой, тем отчётливее я понимал: мы живем в долг. И проценты будут высокими.

Утро началось обманчиво тихо. Когда я вышел из дома, солнце только-только поднималось над краем полей, окрашивая туман в нежно-розовый цвет. Тонкая молочная пелена ещё лежала между грядками и покосившимся забором. В такие моменты деревня в отдалении казалась мне почти нереальной декорацией, слишком чистой для того мира, который я знал всю свою жизнь.

Я взял лук и вышел на тропу. В лесу было легче думать. Или, наоборот, легче позволить мыслям окончательно затихнуть под мерный шелест листвы.

Под ногами привычно хрустели сухие ветки. Я двигался медленно и бесшумно, как привык за годы службы в Ордене. Война перекроила мой слух и зрение: я замечал сломанный стебель, чувствовал еле заметную дрожь воздуха, слышал дыхание зверя в густом подлеске за сотню шагов.

Вскоре я нашёл след. Молодой олень прошёл здесь совсем недавно — края отпечатков копыт на влажной почве ещё не успели осыпаться. Я пошёл по ним осторожно, пригибаясь между кустами, наслаждаясь прохладой.

Лес был удивительно мирным. Иногда, замирая в тени вековых дубов, я ловил себя на пугающей мысли: эта жизнь кажется слишком простой. Никаких демонов, выпрыгивающих из теней. Никаких криков умирающих. Только ветер в верхушках сосен и редкие, осторожные шаги зверя где-то впереди.

Я почти забыл, каково это — не сжимать рукоять меча до белизны в костяшках каждую минуту. Почти поверил, что маска мне больше не понадобится.

Но старая закалка не исчезала. Я всё равно двигался как хищник, сканируя каждый куст. Вскоре я заметил добычу. Зверь стоял у ручья, доверчиво опустив голову к воде. Солнечные блики играли на его боках. Я плавно замер за широким стволом дерева и, без единого лишнего звука, поднял лук.

Тетива уже была натянута, стрела замерла у моей щеки, когда внутри внезапно вспыхнуло чувство, которое невозможно было спутать ни с чем.

Связь.

Эмоция ударила наотмашь, как ледяная вода в лицо. Страх. Смертельное напряжение. Эвелин.

Я опустил лук. Олень вскинул голову, почуяв перемену, но я уже не смотрел на него. Эвелин не из тех, кто паникует из-за тени в окне. Если я почувствовал этот оглушительный всплеск через узел душ, значит, опасность была неизбежной. Рывком вогнав стрелу в колчан, я развернулся и бросился назад.

Я бежал на пределе сил, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветви и острые камни. Лес пролетал мимо смазанными пятнами. С каждым шагом связь пульсировала яростнее, отдаваясь в висках тяжёлым молотом. Я чувствовал напряжение Эвелин так ясно, будто у меня самого перехватило дыхание от ужаса.

Чем ближе я подходил к деревне, тем больше звуков прорывалось сквозь шум крови в ушах. Надрывные женские крики. Глухие удары выламываемых дверей. Лязг металла.

Когда деревья расступились, открылась дорога к домам. Мирный туман смешался с пылью и первыми струйками дыма. Люди в панике метались между постройками, пытаясь закрыть ворота хлипкими засовами. Несколько тел уже неподвижно лежали в пыли у колодца.

Одержимые. Они прорвались внутрь, как чёрная зараза.

Я увидел их сразу: фигуры, двигающиеся неестественно резкими, сломанными движениями, чёрные, вздувшиеся прожилки на лицах, пустые, залитые тьмой глаза. Они не просто убивали — они терзали всё, что попадалось им под руку.

Я не сбавлял ход. Пустота уже привычно начала вибрировать в моих ладонях, сгущаясь в смертоносную энергию, и окутала лицо, пока я бежал через улицу к нашему дому на окраине. Если они добрались сюда... значит, затишье официально закончено.

Я почувствовал ещё один мощный всплеск эмоций через связь. Она была совсем рядом. И она всё ещё сражалась, защищая то, что нам стало так дорого.

— Пожалуйста, пусть Лео будет с ней, — прохрипел я, перепрыгивая через поваленный забор.