На следующий день в полдень нас снова собрали. Карты лежали на столе, как и вчера, но смотрели на них теперь иначе — без проблеска энтузиазма. Вчера люди ждали спасения. Сегодня они пришли обсуждать условия своего поражения.

Я занял место у стены в ряду других Жнецов. Мы замерли чёрными статуями, пока зал постепенно заполнялся: представители в изысканных мантиях, герцоги, командиры. Лица у всех были серыми от усталости. Ночная роскошь теперь казалась нелепой ошибкой, о которой никто не хотел вспоминать.

Но я вспоминал.

Под маской кожа всё ещё хранила память о её тепле. Через узы я чувствовал Эвелин — она стояла неподалеку, скрытая тенью колонны. Её присутствие в моих мыслях мешало сосредоточиться на гуле голосов. Измотанность Эвелин смешивалась с моей, создавая странный, горько-сладкий резонанс. Ночная феерия ещё вибрировала в жилах, делая окружающий официоз невыносимо фальшивым.

Первым поднялся представитель Асадаля. Он положил широкую, мозолистую ладонь на карту и медленно провёл пальцем по северным границам, словно стирая их.

— Эти территории потеряны, — отчеканил он. — Мы больше не можем их удерживать. Резервов нет.

— Это были наши родовые земли! — резко вскинулся один из герцогов-беженцев, ударив кулаком по столу. — Мы не можем просто вычеркнуть их!

Король Велерии даже не удостоил его взглядом. Голос монарха звучал мёртво:

— Там уже нет людей, как и везде. Только трупы и безумцы. Не нужно драмы.

На несколько секунд в зале воцарилась тишина, в которой был слышен лишь мерный гул электрических ламп. Затем заговорил военный командир из Ориона:

— Мы потеряли три пограничных гарнизона за последние два месяца. Они не отступили. Они просто исчезли. Ни одного гонца, ни одного выжившего.

— Демоны? — выдохнул кто-то из глубины зала.

— Или Одержимые. Разницы уже нет, когда стены превращаются в руины.

Я молча слушал их препирательства. Другой посол поднялся, оправляя богатую одежду, смотревшуюся на нём, как саван.

— Значит, нужно укреплять только крупные узловые города. Если мы распылим силы на деревни и заставы, то потеряем всё к осени.

— Вы предлагаете оставить половину населения на растерзание? — холодно спросил старый советник.

— Лучше спасти половину и сохранить ядро армии, чем бессмысленно погибнуть.

Голоса начали накладываться друг на друга, срываясь на крик.

— Мы должны атаковать общим фронтом!

— Атаковать чем? У нас нет людей, способных выдержать дыхание Разлома!

— Армией союза! Мы обязаны...

— Мы уже пробовали проникнуть в Элларию! Напомнить, сколько полков вернулось?

Один из генералов в ярости грохнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кувшины.

— Если мы продолжим пятиться, они просто дойдут до наших столиц и сожрут нас в собственных постелях!

— А если мы выйдем сейчас, мы лишимся последних защитников раньше, чем успеем построить новые баррикады!

Я слушал этот хаос, и с каждой минутой внутри закипала холодная тоска. Они спорили о линиях на пергаменте, но я видел не чернила. Я видел лица тех, кто больше никогда не заговорит. Рэйгар и его предсмертный хрип. Селена, чьи глаза погасли в одно мгновение. Люциан. Люди, с которыми я делил хлеб и кров годами. Я вспоминал ту ночь в Хранилище, где мы оставили ещё одну часть своей души. Вспоминал сожжённые деревни и города, которые здесь всё ещё считались «стратегическими точками», хотя на их месте давно остались лишь равнины.

По общим узам я улавливал состояние Эвелин. Её колоссальное напряжение и душевная измотанность прошивали меня насквозь, становясь моими собственными. Она тоже видела этот театр теней. Эти люди не искали победы. Они пытались договориться о том, как поиграть подольше. Пожить подольше.

— Может быть... может быть, Ведьма всё-таки найдёт решение в этих книгах? — тихо, почти с мольбой, произнёс один из младших представителей.

Десятки глаз обратились к Эвелин. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то — с подозрением. Я почувствовал, как она внутренне сжалась от этого груза ожиданий. Король Велерии лишь качнул головой.

— Она уже сказала всё вчера. Ей нужно время. А у нас его нет.

Представитель Ориона медленно опустился в массивное кресло, и оно скрипнуло под его весом.

— Тогда нам остаётся только одно, — проговорил он, закрывая глаза. — Держаться столько, сколько сможем. Смерть придёт за каждым, но пусть она застанет нас с мечами в руках.

На этом Совет фактически захлебнулся. Люди ещё вяло обсуждали поставки зерна и перемещение гарнизонов, но в их голосах не было веры.

Когда все начали расходиться, я первым покинул это душное собрание. Эвелин вышла следом, её шаги эхом отдавались в моей голове. Я хотел уйти подальше, но она пошла за мной. Мы прошли несколько пролётов в полном молчании. Музыка бала, вчерашний смех и наша с ней ночь казались теперь бредом безумца.

— Они практически готовы отступать, — сказал я, глядя прямо перед собой.

Эвелин поравнялась со мной.

— Потому что они смертны. Они не знают, как победить врага, которого нельзя убить обычным железом.

Я коротко и зло усмехнулся.

— Победить... — Перед глазами снова поплыли лица погибших братьев. — Мы шестьдесят лет просто пытаемся не сдохнуть окончательно. И называем это «защитой мира».

Мы остановились в тупике коридора, где не было лишних ушей. Высокие окна выходили во внутренний сад, и сквозь щели в рамах тянуло тёплым воздухом. Я осознал, что всё ещё сжимаю кулак так сильно, что пальцы онемели, а по суставам пошла мелкая дрожь.

Эвелин посмотрела на меня внимательнее, её взгляд стал острым, проникающим под кожу глубже любого клинка.

— Ты слишком тихий. С самого утра.

Я усмехнулся без тени радости, чувствуя, как холод камня за спиной пробирается сквозь одежду. Я на некоторое время прирос взглядом к стеклу, за которым между неподвижных ветвей копошились птицы.

— Они уже смирились, — тихо произнёс я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Кто?

— Все они. — Я коротким кивком указал назад, на тяжёлые дубовые двери зала на другом конце коридора, который мы только что покинули. — Они просто боятся признаться в этом вслух, чтобы не спровоцировать панику.

Эвелин скрестила руки на груди, её пальцы нервно сжали ткань рукавов.

— Они пытаются найти решение, Каин. Спорят, они ищут ресурсы...

— Нет, — я покачал головой, — они не ищут путь к победе. Они просто пытаются выторговать ещё немного времени. Обменивают жизни одних провинций на спокойствие других.

Она хотела что-то возразить, открыла рот, но так и не произнесла ни слова. Через связь я почувствовал, как её тревога резонирует с моими словами. Она видела ту же безнадежность в их глазах, что и я.

Я провёл рукой по волосам, стирая невидимую пыль дорог и груз этого собрания, и тихо выдохнул:

— Я устал, Эвелин.

Она посмотрела на меня так, будто не сразу поверила услышанному. Жнец, карающая рука Храма, живое воплощение Смерти — и «устал»? Эти понятия не должны были стоять в одном ряду. Есть долг.

— Устал?

— Да. До костей.

Мы смотрели друг на друга в полумраке коридора. Искусственная тишина дворца давила на виски.

— Ты Жнец, — наконец тихо сказала она, словно напоминая мне правила игры, в которую я играл всю жизнь.

— Я знаю.

— Вы... обычно не говорите таких вещей. Никогда.

— Обычно — нет. — Я сильнее опёрся плечом о холодную каменную стену, чувствуя, как с каждой секундой панцирь, который я выстраивал годами, даёт трещину. — Но сегодня я стоял там и слушал, как они с деловитым видом обсуждают, какие города ещё можно удержать, а какие — списать со счетов. Какие земли можно оставить на растерзание, чтобы спасти свои троны. Сколько тысяч людей можно потерять в следующем месяце, прежде чем всё окончательно развалится.

Я снова коротко усмехнулся, и этот звук был полон горечи.

— И всё, о чём я думал в этот момент...

Я замолчал. Перед глазами, перекрывая вид на сад, вдруг снова возникли лица. Чёткие, живые, требующие ответа. Рэйгар. Селена. Люциан. Люди, которые шли рядом со мной. Которые доверяли мне свои жизни. Эвелин. Доверяет мне сейчас.

— Я думал о тех, кого мы уже потеряли, — прошептал я. — О друзьях, которых я сам отправлял на задания, прекрасно понимая, что шансов вернуться у них почти нет.

Эвелин не перебивала. В её взгляде было сочувствие, обжигающее сильнее любого упрёка.

— Я устал видеть смерть. — Слова прозвучали надтреснуто, но остановиться я уже не мог. Плотину прорвало. — Устал хоронить тех, кто был мне ближе братьев. Устал приходить в деревни, где от людей остались только обглоданные кости и запёкшаяся кровь на порогах. Устал от того, что каждый раз, когда мы ценой нечеловеческих усилий закрываем одну рану в этом мире, рядом тут же открываются ещё две, более глубокие.

Я сжал зубы, пытаясь подавить бурю эмоций.

— Шестьдесят лет в этом живут люди. Я даже не видел другой жизни. Шестьдесят лет бесконечной, выматывающей войны. И конца ей не видно. Даже на горизонте.

Эвелин смотрела на меня широко открытыми глазами. Я покачал головой, глядя куда-то сквозь неё.

— Всё, что у меня когда-либо было — это моё предназначение. Служить Богу Смерти. Быть щитом для тех, кто слабее. Я всегда верил, что этого смысла достаточно, чтобы оправдать любую боль.

Я наконец сконцентрировал на неё взгляд.

— Но иногда... иногда я думаю, есть ли у всего этого хоть какой-то смысл. Если мы просто замедляем неизбежное, стоит ли это стольких жертв?

— Каин... — её голос был мягким, как шёлк.

Я перебил её, пока не растерял остатки этой пугающей честности:

— Я знаю, как это звучит. Слабо. Предательство Ордена. Но я правда... выгорел дотла.

Осязаемая тревога повисла между нами. Я боролся с желанием немедленно откинуть всё произнесённое и снова стать нерушимым изваянием. А потом сказал то, о чём Жнец не должен даже думать:

— Иногда я хочу просто бросить всё. Уйти.

— Уйти? Куда?

Я пожал плечами, чувствуя странную лёгкость от этого признания.

— Куда угодно. Найти место, которое Разлом ещё не успел поглотить. Где-нибудь на краю света, подальше от советов, королей и масок. Где нет демонов. Где люди умирают от старости в своих постелях, а не от того, что их души вывернули наизнанку. Попробовать жить как обычный человек.

Эвелин смотрела на меня так, будто пыталась нащупать в моих словах подвох. Я понимал, что таких мест нет. В её глазах отражалось смятение, смешанное с горьким пониманием.

— Ты не умеешь жить как обычный человек, Каин, — тихо произнесла она.

— Возможно, — я не стал спорить. Это была правда. — Но я бы хотел попробовать.

Я сделал шаг ближе к ней, сокращая расстояние до минимума. Воздух между нами задрожал от напряжения общей связи. Сердце забилось сильнее, ударяя в рёбра. Даже для меня это звучало как чистое безумие.

— И я думаю... — голос на мгновение подвёл, но я закончил: — Я думаю, ты могла бы пойти со мной.

Дыхание Эвелин прервалось.

— Что? — выдохнула она, едва шевеля губами.

— Оставить всё это. Прямо сейчас. Бесконечную войну, которая пожирает нас заживо. Советы, где вино дороже лжи. Разговоры о том, сколько людей мы ещё можем позволить себе потерять, прежде чем наступит конец.

Я посмотрел ей прямо в глаза и рассеял маску. Плевать, что мы могли тут кого-то встретить, что меня мог кто-то увидеть. Она должна меня видеть.

— Мы могли бы просто уйти. Вдвоём. Забрать Лео и исчезнуть из их поля зрения.

Эвелин захлестнула волна моих чувств: отчаяние, усталость и эта безумная, почти детская мечта о покое. В её зрачках я видел отражение собственного страха перед такой свободой. Я предложил дезертирство. Предательство предназначения ради простого человеческого права на короткий миг жизни.

Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. Эвелин понимала мою боль так, как не понимал никто в этом мире.