После источников идти стало легче — это стало ясно уже на следующее утро. Рана всё ещё ныла, глухая боль не исчезала полностью, но больше не резала тело при каждом движении. Усталость, прежде давившая на плечи и спину, отступила. Полного восстановления ещё не случилось, но можно было продолжать путь, не думая о каждом шаге.

Теперь у нас было хотя бы что-то: знания. Не ответы, но направление.

Приходилось постоянно возвращаться мыслями к записям, которые на привале показывала Эвелин, особенно к тем, что оставил некий Ноа. Половина рассуждений оставалась неясной, но даже запомнившиеся фразы звучали... иначе. Он говорил о душе как о потоке энергии, о равновесии сил, о том, что свет и тьма — не враги, а части одной системы. Если хотя бы часть его рассуждений была верна, то происходящее с миром после Разлома имело научное, а не божественное, объяснение. Это заставляло чувствовать себя странно, будто почва, на которой я стоял всю жизнь, пришла в движение.

Чем дальше мы уходили от Хранилища, тем мрачнее становилась земля. Леса выглядели поражёнными болезнью: деревья с почерневшей корой, искривлённые ветви, тусклая листва и выжженая трава.

Я всё чаще ловил себя на том, что прислушиваюсь к любому шороху и любому изменению ветра. Но в большинстве мест всё было спокойно.

Через связь я чувствовал Эвелин: она стала другой после всего, что мы пережили. Раньше её внимание часто было направлено внутрь — на собственные мысли и на воспоминания о мире, который она потеряла. Теперь её сознание всё чаще скользило вокруг, цепляясь за детали: звук ветра в ветвях, следы на дороге, запах сырой земли.

Она училась так, как учится человек, оказавшийся в мире, где ошибка может стоить жизни. Иногда я ловил на себе её взгляд. Она не отводила глаза, когда видела меня без маски. Я же, по привычке, иногда тянулся к лицу. Раньше я часто невольно проверял, не рассеялась ли преграда, если поблизости был кто-то из людей.

— Ты снова это делаешь, — негромко заметила Эвелин, даже не обернувшись, когда я в очередной раз коснулся пальцами пустого подбородка.

Я опустил руку и поправил поводья.

— Привычка сильнее здравого смысла.

— У тебя есть лицо уже целых три дня, — она взглянула на меня через плечо. — Привыкай. Это полезно для коммуникации.

— Полезно для того, чтобы ты видела, когда я с тобой не согласен? — усмехнулся я.

В глазах Ведьмы промелькнуло что-то тёплое, чего не было раньше.

— О, для этого мне не нужно видеть твоё лицо. Я чувствую твоё недовольство так ясно, будто ты кричишь мне в ухо. Но без маски ты... меньше похож на статую на кладбище.

— Статую на кладбище? — я слегка приподнял бровь. — Должно быть, это высший комплимент.

— Почти. Ещё немного, и ты начнёшь походить на живого человека. Главное — не перенапрягайся, а то вдруг тебе понравится.

К вечеру одного из дней дорога вывела нас к холму на границе Диких Лесов. С его вершины открывался вид на небольшую деревню, лежавшую в низине.

Пришлось остановить лошадь. Несколько секунд я просто смотрел вниз. С первого взгляда всё было обычным. Дома стояли на своих местах: небольшие деревянные постройки, несколько каменных зданий у центральной площади. Узкая дорога проходила между ними и уходила дальше на юг. Над крышами поднимались тонкие серые струйки дыма, медленно растворявшиеся в утреннем воздухе.

Обычное поселение. Но что-то было не так.

Слишком тихо.

— Что? — негромко спросила Эвелин, осматриваясь.

Я не ответил, внимательно оглядывая улицы. Ни одного человека. Ни движения. Даже животные не попадались на глаза. Ни лая собак, ни мычания скота.

— Смотри, — произнёс я наконец.

Она прищурилась, следуя моему взгляду. Сначала было трудно заметить детали, но постепенно всё стало очевидно. Двери домов распахнуты настежь. Телега замерла посреди дороги, перегородив проезд — её бросили в спешке. У колодца валялось перевёрнутое ведро, а рядом в пыли белело нечто, напоминавшее брошенную одежду. А выстроенные стены, что были гораздо ниже, чем у городов, местами были разрушены.

— Плохое место, — медленно выдохнул я.

— Но дым... Если есть дым, значит, кто-то поддерживает огонь, — хмуро произнесла Эвелин.

— Очаги могут гореть часами после того, как хозяева ушли. Или исчезли.

Чрезмерно много мелочей не сходилось. Тишина была не мирной, а затаившейся, воздух казался киселём. Моя Пустота отозвалась низким, вибрирующим гулом — так металл звенит перед бурей. Потянуло запахом старой крови и сладковатой гнилью. Эвелин побледнела; через связь ощущалось, как её душа сжалась в тугой, испуганный комок.

— Люди не оставляют деревню так, — добавил я.

— Думаешь...

— Да. — Я не дал ей закончить. Такой тишина бывает только тогда, когда что-то ждёт. Когда хищник замер перед прыжком. — Нам лучше уйти. Мы обойдём это место по лесу.

— Просто уйти? — спросила она, удивлённо посмотрев на меня.

— Да.

— Но если там есть выжившие? Если кому-то нужна помощь? Нельзя просто проехать мимо.

— Если бы они были, мы бы их уже увидели. Или услышали. — Мой голос стал жёстче.

Я чувствовал её сомнение. И упрямство, которое росло в ней с каждым днём. Эвелин резко перехватила у меня поводья, не дав увести лошадь.

— Каин...

— Нам не нужны лишние риски, когда у нас в сумках книги, способные изменить всё, — рыкнул я, перехватывая её руки.

Я снова взглянул вниз. Теперь уверенность в том, что из густой темноты между домами кто-то следит за нами, стала абсолютной. Это не было подозрением — инстинкт Жнеца, отточенный годами. Рука уже собиралась повернуть лошадь, чтобы не испытывать судьбу, когда резкое движение заставило замереть в попытке не привлечь внимание.

Сначала появилась всего одна фигура. Она медленно вышла из узкого прохода на середину улицы. Человек. По крайней мере, когда-то им был. Шаги были неровными, рваными, будто тело плохо слушалось, а суставы давно высохли.

— Не двигайся, — тихо сказал я, придвинувшись ближе к Эвелин.

Она тоже увидела его. По узам прошла волна страха, смешанного с горьким узнаванием. Фигура остановилась посреди улицы и медленно, с механическим усилием, подняла голову. Даже с такого расстояния были видны глаза — полностью потемневшие, лишённые белка и зрачка. Кожа на лице была испещрена тонкими чёрными прожилками, которые ветвились от глаз к вискам и уходили под воротник. Он выглядел так, будто нечто внутри медленно разъедает человека, заменяя кровь чернильной гнилью.

Существо стояло несколько секунд, прислушиваясь к вибрациям воздуха. Потом из переулка вышел второй. И третий.

— Поздно, — сказал я, понимая, что наш шанс проскочить исчез.

Фигуры появлялись одна за другой. Они выходили из-за домов, из-за углов, из проёмов. Некоторые спотыкались, другие шли рывками. Тела были изломаны болезнью, одежда висела лохмотьями, обнажая почерневшую плоть.

Их было много. Десятки. Деревня не была брошена. Она была переработана. Пластика Одержимых менялась на глазах. Пустота в жилах отозвалась на близость заражения. Я осмотрелся, пытаясь понять, как обойти это место.

— Сколько их... — голос Эвелин дрогнул.

Несколько уже вышли на дорогу, ведущую к холму. Их кости хрустели под неестественными углами. Один из них резко повернул голову — послышался сухой щелчок — и застыл, глядя прямо на нас. Из его горла вырвался хрип, похожий на звук разрываемой ткани. И это стало сигналом для всех.

Движение началось мгновенно. Толпа пошла вверх по дороге — сначала быстрым шагом, затем переходя на бег и выбрасывая вперёд скрюченные пальцы.

Я резко потянул поводья, разворачивая лошадь.

— Едем! — скомандовал я, но уже через секунду понял, что бесполезно.

Из леса по обе стороны дороги, отрезая путь назад, начали появляться другие фигуры. Они бесшумно выходили из-за деревьев, из высокой травы, из темноты между стволами, смыкая кольцо. Деревня была лишь центром паутины.

Я тихо выругался и спрыгнул с лошади, утянув за собой пискнувшую Эвелин, и хлопнул кобылу по крупу, чтобы она уходила. Без всадника у неё больше вероятность убежать. Вороная всхрапнула, почуяв мертвечину, и, повинуясь моему приказу, рванула в гущу леса. Я провожал её взглядом лишь секунду. Теперь мы были предоставлены самим себе. Расчёт был прост: кобыла слишком дорога, чтобы стать кормом для Одержимых. Одной у неё был шанс отойти дальше или затаиться в чаще.

— Назад дороги нет, — сказал я спокойно. — Пройдём через деревню. Или зачистим её.