Мы задержались в Эль-Вато лишь на одну ночь. Нам удалось найти сносный ночлег, напоминавший заброшенную крепость, и пополнить запасы еды — сушёного мяса и чёрствого хлеба. Пока Рэйгар ухаживал за лошадьми, а Селена проверяла снаряжение, Эвелин исчезла в купальне.

Когда она вернулась оттуда, она должна была выглядеть живой. Но через связь я чувствовал иное. Горячая вода не смыла ту растерянность, что поселилась в ней после второго пустого Хранилища. Весь вечер, пока мы сидели в душной комнате, я ощущал её состояние: ужасающий кокон разочарования и скрытую панику. Она стала понимать, что время утекало сквозь пальцы.

Отряд покинул город ещё до того, как солнце поднялось высоко над стенами. Ворота за нашими спинами закрылись с громким скрипом, и дорога снова опустела. Каменная кладка быстро осталась позади, а вместе с ней редкие голоса людей и запах дыма от городских очагов. Впереди тянулись поля, местами заросшие бурьяном, местами превращённые в серые полосы осквернённой земли. А ведь когда-то тут колосилась пшеница. В этот раз я держался позади, слушая ритм копыт и ветер, тянущийся вдоль тракта.

Моя кобыла шла размашисто, жадно вдыхая вольный воздух после тесных городских улиц. Она чувствовала простор и мою решимость, в то время как мерин Эвелин плёлся чуть впереди, уныло свесив голову. Животное полностью переняло подавленность всадницы. Почти час она хранила молчание. Но я чувствовал её всё это время, эмоции приходили неприятными волнами. Страх. Смущение. Гнев. И под всем этим — ощущение трясины под ногами.

Неизбежный разговор предугадывался заранее.

— Это безумие, — сказала Эвелин наконец.

Её голос прозвучал тихо, но напряжение в нём резало слух. Селена и Рэйгар переглянулись, но ничего не сказали.

— Всё это... — она сделала резкий жест рукой вокруг, очерчивая руины мира. — Это конец света.

Я почувствовал, как внутри неё поднимается протест.

— Разрушенные деревни, города за стенами, дети, которые боятся выйти на улицу. Люди, которые живут так, будто каждый день может стать последним. И эти... Одержимые, которые когда-то были людьми. — Она резко выдохнула. — И вы... вы видите это каждый день и говорите об этом так, будто обсуждаете погоду.

Меня кольнуло раздражение. Можно было десять раз по кругу объяснять ей, что надежды мало. Что именно из-за этого всего она тут, и что Жнецы не остановятся. Но такие вещи осознаются только самостоятельно.

Эвелин резко повернулась в седле и устремила взгляд на меня, видимо, почувствовав моё недовольство её речами.

— Твой товарищ умер, Каин. Люциан умер, защищая меня.

Её ярость вспыхнула внутри меня самого.

— Как ты можешь быть таким спокойным?

Я наконец посмотрел на неё. Рыжие волосы растрепал ветер, глаза горели так ярко, что на мгновение она показалась опаснее любого из тех существ, с которыми мы сражались. Моя накидка сидела на её плечах мешком, делая её фигуру маленькой, хрупкой, но ярость была настоящей. И я старался подавить эхо этой бури в себе.

— Потому что иначе нельзя, — ответил я ровно. Нужно было сдержать эмоции, которые по итогу накрывали нас обоих удушливым саваном. Это единство уже начинало утомлять.

— Нельзя? — резко усмехнулась она.

— Нет.

Мы продолжали двигаться по дороге, и какое-то время слышно было только шаги лошадей.

— Если мы будем переживать каждую смерть так, как это делают обычные люди, — продолжил я, — мы не сможем делать то, что должны. У смерти нет обратного пути. И у нас его тоже нет.

Она смотрела на меня так, будто я только что сказал что-то совершенно чуждое её миру.

— Ты называешь это долгом?

— Я называю это дорогой.

— Вы говорите о судьбе, о Боге Смерти, о предназначении... — Эвелин покачала головой, и её тон стал жёстче. — Знаешь, со стороны это звучит как дешёвое оправдание.

— Оправдание?

— Да. В моё время смерть оставалась смертью. Была лишь Бездна. И никакие Боги её не охраняли.

Селена тихо фыркнула, но ничего не сказала. Я заметил, как она крепче сжала поводья. Слова Эвелин били по живому, даже если Жнецы не подавали виду. Ведьма продолжала смотреть на меня.

— Вы просто придумали себе веру, чтобы не чувствовать того, что происходит вокруг. Чтобы не сойти с ума от того, сколько крови на ваших руках.

Я пришпорил кобылу, заставляя её идти вровень с мерином ведьмы. Животина недовольно вскинула голову из-за моей резкости, и едва не задела её коня. Эвелин пришлось крепче ухватиться за луку седла, чтобы не потерять равновесие.

— Может быть, — в моём голосе проскользнула колкость, которую я не стал подавлять. — Но пока мы верим в это «оправдание», ты всё ещё сидишь в седле, а не гниёшь в том Хранилище. Люциан верил. И его вера купила тебе право читать проповеди о нашей морали.

Она осеклась. Обжигающий порыв в узах наткнулся на стену ледяного факта и рассыпался.

— Это было жестоко, — прошептала она, отворачиваясь.

— Это была правда, — я снова пришпорил кобылу, вырываясь вперёд. — И ты не менее жестока.

Она явно не ожидала такого ответа и на мгновение замолчала. Только ветер свистел в её растрепанных волосах.

— Это не меняет того, что мы должны делать, — отозвался Рэйгар позади. — Мы все знали, на что идём.

— Это не делает его смерть нормальной! — выкрикнула она, и в голосе звенящим металлом отозвалась боль.

— Нет, — спокойно ответила Селена. — Но делает её понятной.

Она резко отвернулась, вцепившись в поводья так, что костяшки пальцев побелели. Мой меховой плащ на её плечах казался теперь не защитой, а непосильным бременем.

— Вы все одинаковые, — бросила она.

— Возможно, — пробормотал я себе под нос.

На меня накатила новая волна её эмоций — ядовитая смесь отчаяния и того самого панического чувства потери, которое обычно ломает людей изнутри.

— Этот мир уже проиграл, — её слова, едва не унесенные ветром, прозвучали приговором. — Ты этого не видишь?

Я вздохнул. Впереди тянулись серые полосы заброшенных полей, уходящие к горизонту.

— Нет.

— Нет? — Она резко повернула голову, и в её глазах, покрасневших от пыли и непролитых слёз, вспыхнул вызов.

— Нет. Если бы он проиграл, мы бы не месили дорожную пыль.

Её внутренний шторм кипел, обжигая мои собственные чувства. И тогда я ощутил то, чего сам не осознал до конца: сомнение. Ведьма смотрела на меня так, будто пыталась заглянуть за мою маску, понять, как человек может прожить в этом аду столько лет и всё ещё продолжать идти вперёд, не превратившись в чудовище.

Контроль над эмоциями сорвался. Навалилась усталость. Глубокая, свинцовая усталость, пропитавшая кости, ставшая частью плоти и духа. Тяжесть тысяч миль и сотен погребальных костров. Кровь. Надежда. Надежда жить, а не выживать.

На мгновение злость Эвелин дрогнула. Тонкая стена её праведного гнева дала трещину, пропуская понимание того, какую цену мы платим за своё «спокойствие». Я увидел, как её ладонь непроизвольно сжала мех моей накидки. Она чувствует меня, чёрт возьми.

— Ты... — начала она, но я не дал ей закончить.

— Дикие леса начинаются за тем холмом, — я указал вдаль, обрывая момент близости. — Там не будет городов и стражи. Держи себя в руках, Ведьма. Нам нужно добраться до границы леса засветло.

Я коротко свистнул, подавая знак остальным, и снова пришпорил лошадь. Мерин Эвелин испуганно дёрнулся, когда мы перешли на галоп, и ей пришлось вцепиться в поводья, чтобы не упасть.