Из всех людей, присутствовавших в большом зале, самым приятным глазу оказалось чудовище.

Хаут восседал на своем законном месте в золотом дублете, отороченном мехом белой лисицы. Он перебирал пальцами амулет из конского волоса, повязанный на запястье, и не улыбался – но его смех раздавался в ответ на комплименты придворных. Он не упоминал о Карте Девы, которую забрал у Айони, не связывал свое внезапное исцеление ни с чем, кроме самого себя. Но не было ни малейших сомнений, что он использовал Карту: его лицо было слишком безупречным, черты – слишком ровными.

В пятый раз он поднял кубок, фальшиво славя силу и здоровье Роуэнов, и осушил его.

И все это время он крепко держал Элма на поводке своей Косы. Элм, скорчившийся на углу возвышения, никого не интересовал: теперь, когда Хаут вернулся, второй принц вновь стал для придворных Бландера пустым местом, а свежие синяки на его лице были еще одной причиной избегать его взглядом.

Хаут сидел рядом с королем, чьи глаза покраснели, Айони заняла привычное место по другую руку от Верховного принца. Линден стоял рядом, заложив руки за спину, и в чертах его лица читалось мрачное удовлетворение.

Пульс Элма колотился в его висках. Он не слышал, что именно Хаут шептал королю, но по тому, как широко раскрылись глаза отца, было ясно: тот был захвачен рассказом. Может, это были истории о неведомой прежде силе розовой Карты.

Элм ненадолго задержал на них взгляд: его глаза были прикованы к Айони. Она снова была в одном из тех ужасных серых платьев, и тем, кто заставил ее натянуть на себя этот ужас, теперь был Хаут: он не дал ей времени омыть рану, которую нанес, и только у этого платья ворот был достаточно высоким, чтобы скрыть красные потеки на коже.

Айони сидела неподвижно, ее ореховые глаза были затуманены приказом, отданным Хаутом и его Косой. Сидеть смирно и молчать, скорее всего. Никто не спросил о ней, или о том, почему она так бледна, или почему в ее золотых волосах, собранных в узел у затылка, запеклась кровь. Как и на Элма, на Айони почти никто не смотрел.

Когда очередь придворных, подошедших принести свои лучшие пожелания, поредела, Хаут взял кубок и поднялся.

– Его второе величество, Хаут Роуэн, – гремел голос Болдвина, – Верховный принц, наследник Бландера, дестриэр и Хранитель Законов.

Зал наполнился скрежетом отодвигаемых стульев, и весь двор встал, устремив взгляды на их безупречного принца из рода Роуэн.

Улыбка Хаута не касалась его глаз.

– Как ваш Верховный принц и дестриэр, я исполняю свой долг. И с гордостью могу сказать, что успешно защищаю Бландер от заражения. Я блюду законы и приказы своего отца. – Он положил руку на спинку стула Айони. – Я даже согласился на брак, чтобы мой отец мог добавить в свою коллекцию неуловимую Карту Кошмара. Чтобы он однажды стал тем королем Роуэном, который наконец соберет Колоду и рассеет туман.

Хаут провел пальцем по затылку Айони. Со стороны это выглядело жестом привязанности, но Элм видел истинное его значение.

Угроза.

– Но я был ранен, – продолжил Хаут. – Серьезно. Я познал, сколь полна была моя жизнь, лишь когда едва не лишился ее. – Он повернулся к королю, который зачарованно наблюдал за сыном. – И теперь, когда я исцелен, есть вещи, помимо долга и чести, которые я больше не желаю принимать как должное. – Он положил руку на плечо отца. – Семейные узы – одна из них.

По залу прокатился одобрительный гул.

– Мне приятно слышать, – сказал Хаут, и в низких нотах его голоса пряталось нечто мрачное, – что вы так хорошо приняли моего брата в мое отсутствие. – Его взгляд метнулся к Элму. Под его ноздрей показалась кровь, но он успел стереть ее прежде, чем кто-либо заметил. – Присоединись к нам, Ринэлм. Наполним наши кубки. Выпей с нами.

Соль снова обожгла Элма. Рядом возник Линден, сунув ему кубок и кувшин вина. Элм попытался взглянуть на Айони, но Коса крепко держала его, заставляя шаг за шагом двигаться вперед, выводя на середину возвышения.

Хаут придвинул свой кубок к себе и взглянул на пустой кубок короля.

– Наполни его.

Элм наклонил кувшин, и вино потекло в чашу отца. Рот Хаута скривился в усмешке.

– За семью, – провозгласил он, поднимая кубок.

– За семью, – вторил ему большой зал.

Элм не пил, не в силах сделать ничего, кроме как стоять и дышать. Когда король осушил кубок до дна, ухмылка, кривящая губы Хаута, стала шире. Он отвернулся от зала, обращаясь лишь к Элму и королю.

– К слову о семье, – произнес он так тихо, что слышали только они, – я знаю, что Рэйвин и его отряд скоро вернутся. Вместе с женщиной, что напала на меня. – Он опустил взгляд на короля. – С женщиной, которая должна быть мертва. Или гнить в подземелье.

Король Роуэн выпрямился в кресле, румянец залил его шею.

– У Элспет Спиндл есть древние знания. Она нужна мне, чтобы найти Две Ольхи.

– И верно, древние знания, – пробормотал Хаут в свой кубок. – Ты грубиян и пьяница, отец. Но я никогда не считал тебя дураком.

Румянец поднялся к лицу короля. В его голосе, когда он выдохнул имя сына, звучало рычащее предупреждение.

Но тот не остановился, лишь наклонился вперед и понизил голос еще сильнее:

– Всю свою жизнь ты трясся над Картой Двух Ольх, над тем, чтобы развеять туман, исцелить поветрие. Но на деле именно туман – и поветрие – подпитывают трон. Люди боятся тумана. Боятся целителей и дестриэров, которые приходят к их дверям, чтобы искоренить заражение. Пять сотен лет никто не бросал вызов Роуэнам – из страха. А теперь ты подарил Рэйвину Ю способ все это разрушить. Более того, твой любимый зараженный капитан возвращается не только с Картой Двух Ольх. – Губы Хаута сжались в тонкую линию. – Он возвращается вместе с проклятым Королем-пастухом.

Кашель короля был громким, лающим, надрывным.

– И именно тебе, братец, – процедил Элм сквозь зубы, – придется встретить их, когда они вернутся.

– Вот почему ты здесь, Ринэлм. Ты и Айони Хоторн. Я никогда не хотел ни тебя, ни ее, но вы станете отличными разменными монетами. – Хаут усмехнулся сам себе. – Будем надеяться, огонек вашей зарождающейся страсти не угаснет в подземелье.

Кубок короля с грохотом упал на возвышение. Король захрипел, сжимая толстыми грубыми пальцами собственное горло. Лицо его побагровело, пошло пятнами. Кровь залила глаза. Он схватился за рукав Хаута.

– П-по… моги… – Его мольба была неразборчива, в глотке булькала влага.

– Что случилось? – Элм взглянул на кувшин, что Линден сунул ему в руки, затем на опустевший кубок короля, который он только что наполнял. Его взгляд метнулся к Хауту. – Что ты сделал?

На них оборачивались. Несколько придворных поднялись со своих мест, другие замерли на местах – и внимание всех было приковано к возвышению.

Хаут глубоко вдохнул и на выдохе произнес:

– Не обращайте внимания на короля.

Король Роуэн сложился пополам. Его глаза вылезали из орбит, пузыри слюны вздувались на посиневших губах. Никто не шелохнулся, чтобы помочь ему. Ни слуги, ни дестриэры, ни Болдвин, ни лорды и леди Бландера, которые поспешили в Стоун, чтобы пировать на его празднествах. Их мнение о нем, о наследии рода Роуэн, сделало его тем королем, которым он был. И теперь, когда он задыхался, умирал прямо у них на глазах, они не удостоили его даже взглядом. Все они, принужденные Косой Хаута, отвернулись от него.

Хаут с ледяным безразличием наблюдал за тем, как его отец бьется за каждый вдох, и из его ноздрей алыми ручейками текла кровь.

– Не делай этого! – кричал Элм.

– Это не я, – сказал Хаут, кивая на кувшин в руках Элма, – отравил короля.

Элм опустил взгляд на своего отца – на этого бесчувственного, безжалостного человека – и ощутил ужасающее, мучительное сострадание. Изо рта короля капала кровь, этот огромный медведь в человечьем обличье уходил за завесу.

Но даже с гончими смерти на хвосте медведь все еще имел зубы. Король рванулся вперед, сбив Хаута с ног. Он грубо вцепился пальцами в золотую тунику сына, выдрал его Косу, разрывая их связь, – и швырнул Карту на пол.

Соль отступила от чувств Элма. Он выронил кувшин.

Хаут бился под весом отца, толкаясь и пинаясь, пытаясь вырваться. Коркис Роуэн в последний раз поднял взгляд. Его опухшая рука шарила теперь уже по собственной одежде, пока не вытащила что-то из-под дублета. Что-то красное, как ягода рябины, как отравленное вино. Карта Косы короля.

Он протянул ее Элму.

– Возьми. – Глаза его закатились, и он сделал последний прерывистый вдох, после чего затих. Позолоченная корона из переплетенных ветвей рябины соскользнула с его головы.

Король Бландера был мертв.

Все разом пришли в движение. Зал взорвался криком, поднялся шум. Освободившись от Косы Хаута, половина придворных рванула к выходу, сбивая друг друга с ног, а другая половина проталкивалась вперед, чтобы лучше видеть. Дестриэры выпрыгнули из теней, метнулись к возвышению, захваченные суматохой.

Хаут закричал, перекрывая гвалт, все еще пытаясь выбраться из-под тела отца.

– Арестовать принца Ринэлма! – кричал он. – Он использовал Косу против нас, он отравил короля!

Криков стало лишь больше. Испуганные взгляды обратились на Элма.

Гулкие шаги раздались за его спиной. Дрожащими пальцами Элм трижды коснулся Косы отца и закрыл глаза. Ледяная статуя ждала его в темноте, и он вытолкнул ее наружу волной соли, как когда-то в тронном зале. Лед. Камень. Неподвижность. Тишина.

– Замрите, – сказал он, сосредоточив приказ на каждом, кто был в большом зале: стражах замка, придворных, дестриэрах – на всех. – Замрите.

Когда он открыл глаза, большой зал застыл. Сотни людей замерли там, где настиг их приказ.

В уголке сознания вспыхнула боль – острая, как игла.

Он нашел Линдена, вырвал свою украденную Косу из кармана дестриэра и швырнул его на пол. Айони все еще сидела за столом, застывшая посреди движения, наполовину привстав со стула. Элм бросился к ней, прижался лбом к ее плечу, вдохнул ее запах.

– Пойдем со мной.

Двор был пуст. Застыли даже конюхи, даже часовые на башне. Элм нашел своего коня.

– Сможешь ехать без седла?

Айони кивнула. Она протянула руку к его лицу и коснулась его верхней губы. Когда она отняла руку, ее пальцы пятнала кровь.

Они поскакали в ночь. И с каждым ударом копыт по дороге Коса словно ножом пронзала разум Элма. Зрение расплывалось, руки дрожали на гриве коня.

– Мы уже достаточно далеко, – шепнула Айони. – Отпусти Косу, Элм.

– Дестриэры нас догонят. Нужно увезти тебя дальше.

Но где-то в голове зазвучал пронзительный вой, боль сверлила его так, что он утратил зрение. Он втянул воздух, обмяк и свалился с коня. Камни брызнули в стороны, пролетели совсем рядом с его лицом, пока он лежал на дороге. Конь заржал, и тут же рядом на колени опустилась Айони. Элм потянулся к ее шее, проверил, на месте ли ее амулет.

– Избегай главных дорог, – выдавил он из себя. – Найди остальных. Рэйвина. Джеспир. Короля-пастуха. Если не сможешь – держись тумана. Прячься. – Он все еще стискивал в руке Косу отца. Но другую – ту, что успел забрать у Линдена, – он протянул Айони. – Если хоть кто-то посмотрит на тебя косо – используй ее.

Айони не двинулась с места.

– Ты не пойдешь со мной?

Боль осколками стекла врезалась все глубже в разум Элма с каждым новым вдохом.

– Хауту нужен кто-то для торга, когда вернется Рэйвин. И я не позволю, чтобы это была ты, – его голос стал тверже. – В этот раз я не собираюсь от него убегать. – Он переплел пальцы с пальцами Айони, вкладывая в ее ладонь свою Косу. – Хотел бы я, чтобы у нас была эта сотня лет, Хоторн. Хотел бы я, чтобы ты была королевой.

– Мне все равно, стану ли я королевой. – Она притянула его к себе и прижалась дрожащими губами к его рту. – Ты не Хаут. И не тот мальчишка, которого он мучил. Это было бы ужасно неразумно – умереть лишь для того, чтобы это доказать. Пожалуйста, Элм. Пойдем со мной.

Ее поцелуй был на вкус как слезы. Элм утонул в нем. А потом отстранился.

– Садись на коня и уезжай, Айони.

Когда ее ореховые глаза затуманились, околдованные его Косой, Элму стоило последних сил не отвернуться. Айони вскочила на коня, пришпорила его, и в ее волосах, развевающихся на ветру, словно сказочная золотая лента, запутался лунный свет. Она закричала, выкрикивая его имя, разрывая в клочья последний кусочек его прогнившего сердца.

«Уезжай, – велел он. – Не оглядывайся».

Она боролась. Будь она проклята, она боролась, чтобы оглянуться. Слезы жгли глаза Элма.

– Увидимся в лесу, – пробормотал он. – По щиколотку в грязи.

Кровь струилась из его ноздрей, затекая в рот. Он уселся на дорогу и вынес боль, как всегда.

Двадцать минут спустя он наконец коснулся Косы отца.

Когда дестриэры нашли его, Элм смотрел на луну – яркую, равнодушную, привычным образом ползущую по небу.