Полыхнул красный отблеск.

– Не двигайся, – раздался голос Хаута. – Даже не говори.

Соль обожгла чувства Элма. Его разум застыл, сковав мышцы, и Элм замер: одна рука в кармане, другая в руке Айони.

Перед ними стоял Хаут – высокий, грозный и безупречный. Все, что уродовало его: шрамы, синяки, следы от когтей, – все исчезло, его кожа была идеальна, без единого изъяна. Он был одет в золотую тунику и темно-алый дублет, у пояса поблескивала пара кинжалов. Его широкая грудь вздымалась, когда он встал напротив Элма, и тот смог отметить, что брат теперь выглядит моложе – оттого, что глубокие морщины на его лбу разгладились.

Хаут опустил взгляд, зеленые глаза скользнули по сцепленным рукам Элма и Айони.

– Я не удивлен, – отметил он праздным тоном. – Ты всегда был самоуверенным щенком.

В последний раз, когда Элм видел брата, Хаут лежал в луже собственной слюны. Не существовало ни припарки, ни лекарства, ни даже магии – ничего, что могло бы исцелить его, да еще и настолько идеально.

Кроме одной вещи.

Хаут уселся на сундук с одеждой Элма.

– Вижу, ты думаешь, Ринэлм. Пытаешься все сложить воедино в своем маленьком хитром разуме. – Его взгляд метнулся к Айони. – Она рассказала тебе о той ночи в доме семьи Спиндл? О том, что я с ней сделал?

Горло Элма сдавило от гнева. Он попытался открыть рот, но его челюсти были сжаты.

– Как же ты отличаешься, моя дорогая, – протянул Хаут, скользнув взглядом по телу Айони, – от той окровавленной оболочки, что лежала под окном в доме Спиндлов. Когда я открыл глаза две ночи назад и увидел тебя – целую, невредимую, – я осознал. Даже когда не понимал больше ничего, я знал. – Он цедил слова сквозь зубы. – Карта Девы исцелила тебя, Айони.

Рука Айони в ладони Элма была холодной и влажной от пота.

– Когда отец коснулся Карты Кошмара и вошел в мой разум, я пытался сказать ему, но этот дурак был слишком пьян, слишком рассеян. Он меня не услышал. – На лице Хаута мелькнула тень удовлетворения. – Зато позже, ночью, услышал Линден.

Дверь за его спиной распахнулась, и в проеме появился Линден. Теперь его кожа была чистой, нетронутой, без единого шрама.

– Забери у него Косу, – сказал Хаут, кивая на Элма.

Грубые руки нырнули в карманы Элма. Линден взглянул на него со злобной усмешкой, вытащил Косу и, для пущей убедительности, всадил кулак ему в живот. Воздух покинул его легкие, накатила тошнота, но он даже не смог согнуться: поводок Косы, державший его на месте, был натянут слишком туго.

Старая паника, которую Элм когда-то замуровал за стенами, вернулась. Она рвалась из груди, поднималась по горлу, заполняла рот, умоляя его закричать. Он снова был мальчиком на привязи у Косы брата. Мальчиком, замершим в ожидании боли.

Хаут протянул руку, и Линден вложил в нее Косу Элма.

– Когда прошлой ночью ты вернул Карту Кошмара, Линден воспользовался ею. Он нашел меня и сложил воедино то, что отец не сумел.

– «Дева», – сказал Линден, сверля Элма и Айони мрачным взглядом. – Вот что я слышал в своем разуме. Снова и снова. «Карта Девы», и потом – «Айони».

Он встал прямо перед Элмом и оглядел его с головы до ног, не скрывая ухмылки.

– Хаут уже давно сказал мне, где мисс Хоторн – по его указанию, разумеется, – спрятала свою Карту. Но когда я пришел в тронный зал, под камнем очага ее не оказалось. Я подумал: может, она ее забрала. И отправился обыскать ее комнату. Дверь была заперта. – Он потянулся к поясу. – Зато твоя, принц Ринэлм, не была.

Раздался звон железа. Линден вытащил связку ключей – связку ключей Элма – и помахал ей перед его лицом.

– Тебе бы стоило серьезнее относиться к своим обязанностям, принц. Мне потребовалось меньше пяти минут, чтобы отпереть ее дверь и найти Деву. Я коснулся ее трижды, и затем… – он провел рукой по некогда рассеченной коже, – мои шрамы исчезли. Я исцелился.

Элм должен был что-то сделать, иначе они с Айони никогда не выберутся из этой комнаты. Но он не мог. Он не мог даже пошевелиться.

– Не такой уж ты сильный без Рэйвина, а, брат? – Хаут с ухмылкой шагнул вперед и схватил Элма за горло. – Где они – Рэйвин и Джеспир? Скажи мне.

Новая волна соли ударила Элма. Челюсть ныла. Когда он раскрыл рот, из него хлынул яд: Коса брата выдрала из него правду.

– Ушли за Картой Двух Ольх.

– Куда?

– Я не знаю.

Хаут вырвал связку ключей из руки Линдена и ударил ими Элма по лицу.

– Когда они вернутся?

– Я не знаю.

Хаут ударил вновь. Айони издала сдавленный звук.

– Что случилось, Ринэлм? – И вновь Хаут нанес удар. – Не умничаешь?

Рот Элма наполнился кровью. Он сплюнул, запятнав сапоги Хаута красным.

– Может, ты и исцелен, но твои дни сочтены, брат. Я знаю, кого ты разбудил, когда разбил голову Элспет Спиндл о стену. – Он вгляделся в зеленые, как у всех Роуэнов, глаза брата. – И никакая Карта Девы не спасет тебя, когда он вернется.

Страх промелькнул на этом безупречном жестоком лице. Пальцы Хаута крепче сжали связку ключей, и Элм втянул воздух, ожидая нового удара.

Но его не последовало.

Хаут сунул руку в карман.

– Линден, – позвал он, не отрывая взгляда от Элма. – Верни Айони ее Карту Девы.

Линден нахмурился, но подчинился. Когда он коснулся Девы, освобождая Хаута от ее магии, Элм вновь увидел на лице брата знакомую жестокость. Линден вложил розовую Карту в ладонь Айони.

– Коснись ее, – приказал Хаут.

Коса не позволяла Элму повернуться – он мог видеть Айони только краем глаза. Он услышал мягкий звук, с каким ее палец ударил по Карте Девы. Тук, тук, тук.

– Так-то лучше. – Хаут отступил от Элма, двигаясь с угрожающей медлительностью, пока не оказался напротив Айони. И вытащил кинжал из-за пояса.

У Элма внутри все сжалось.

– Что ты делаешь? – сдавленно спросил он.

– Провожу эксперимент, – отозвался Хаут.

Он даже не дал Айони возможности заговорить, лишь склонил голову в насмешливом поклоне и произнес:

– Давай-ка попробуем еще разок, нареченная.

Он поднял кинжал и вонзил его в грудь Айони по самую рукоять.

Воздух покинул ее с долгим рваным выдохом. Рука Айони в ладони Элма обмякла, а потом она выпала из его поля зрения, из его объятий.

Мир в его глазах подернулся тьмой, и из груди на волю вырвался страшный крик. Линден ударил его по лицу, но он не перестал кричать. Перед глазами взрывались звезды, каждый мускул горел в борьбе с хваткой красной Карты.

В конце концов именно грубая рука Хаута повернула голову Элма.

– Посмотрим, как розовая Карта справится со смертельным ударом.

Крови было слишком много. Красной, как ягоды рябины, как Коса. Красной на платье Айони, на ее коже и волосах, красной по всему полу его спальни.

Она пережила падение из окна дома Спиндлов. Тогда Дева сохранила ей жизнь. Она сможет пережить и это. Должна пережить.

Но эта кровь… это была кровь сердца. Темная. Полная. Та самая, что Элм видел на охоте, когда убеждался, что олень умирает быстро и без мучений.

Свет в ореховых глазах угасал. Губы Айони приоткрылись, по щекам катились слезы, на лице отразился страх. И Элм понял: вот, как это было, когда Хаут столкнул ее вниз. Когда она была уверена, что умрет. Только на этот раз Айони смотрела не на равнодушную луну, ожидая, когда великая тишина заберет ее. Она смотрела на него.

Ее руки были белыми как снег, обескровленными. Они поднялись к кинжалу в груди, скользнули над рукоятью. Мертвенно-серые губы, шевелились, но слова так и не прозвучали.

– Позволь ей сказать! – крикнул Элм, умоляя.

Смех Хаута пронесся по комнате.

– Вот уж вряд ли.

Айони не отрывала взгляда от Элма, не сводила с него своих ореховых глаз. Она вытащила кинжал из груди, выронила его на пол. Закрыла глаза.

И перестала двигаться.

* * *

Двадцать секунд.

Сорок.

Минута.

Хаут равнодушно хмыкнул и опустил взгляд на Деву в руке Айони.

– Похоже, у розовой Карты все же есть пределы.

Прошло две минуты, а Айони все не шевелилась. Элм кричал так громко, что брат вздрогнул. Хаут швырнул Элма на пол, пнул ногой – и снова вздрогнул. Из его ноздри скатилась капля крови. Он вытащил из кармана Косу и коснулся ее.

– Лежи, – бросил он Элму. – Иначе пожалеешь.

Когда соль наконец оставила Элма, он даже не расслышал, о чем переговаривались Хаут и Линден. Ему было плевать. Он полз сквозь кровь, тратя последние силы только на то, чтобы сохранить тончайшую нить надежды, чтобы она не оборвалась.

Он обхватил голову Айони ладонями. Она была такой бледной, румянец оставил ее щеки.

– Хоторн?..

Не дождавшись отклика, он прижался лбом к ее лбу.

– Прошу тебя, Айони.

Когда она осталась неподвижной, Элм зажмурился, стиснул зубы, но все же не смог удержать слез, что горячими каплями обожгли его щеки.

И вдруг его уха коснулся тихий, словно взмах крыльев, шепот:

– Элм.

Он вскинул голову.

Айони пошевелилась. Сначала дрогнули пальцы. Потом рука легла на рану в груди. А потом ее грудь поднялась в глубоком, отчаянном вдохе, веки дрогнули и открылись – и Элм снова увидел ее глаза.

Ореховые – теплые и живые.

Он обнял ее, прижал к своей груди, из которой вырвалось глухое рыдание, и с горьким удивлением подумал, кто же из них был сейчас ближе к смерти: она или он.

Хаут и Линден нависли над ними тучами, полными яда.

– Невероятно, – пробормотал Линден. – Клинок в сердце – и все равно Дева хранит ее жизнь.

Голос Хаута был медленным, исполненным благоговения – и жадным:

– Неуязвимость.

Тьма в Элме сгустилась. Не имело значения, что он был безоружен и лишен своей Косы. Он все равно поднял глаза на брата и, не колеблясь и мига, сказал:

– Я убью тебя за это.

Дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Филик Уиллоу – с книгами и своими собаками. Широко распахнув глаза, он оглядывал открывшуюся ему картину: Хаут и Линден, возвышающиеся над Элмом и Айони, кровь на полу. Он отыскал взглядом лицо Элма, отметив и наливающиеся синяки, и слезы в глазах.

– Простите, принц, – сказал он. – Мне следовало стучать громче.

Элм готов был целовать землю. Он кивнул на Айони в своих руках.

– Забери ее, – сказал он, и голос его сорвался. – Помоги ей.

Когда Филик вошел в комнату, Хаут выпрямился.

– Ты здесь не нужен, целитель.

Собаки зарычали, но Филик остановил их твердой рукой.

– Принц Хаут. Вы… вас не было в ваших покоях. Мы звонили в колокол.

– Я слышал. – Хаут перекатывал Карту Косы между пальцев. – Но, как видишь, никто не украл меня из постели. Я в полном порядке. Можешь идти.

Филик не двинулся с места. Его глаза были прикованы к Айони.

– Она потеряла много крови.

– Я в курсе.

В коридоре послышались неровные шаги. Кто-то тяжелый бежал – и вот в комнату ворвался король, оттолкнув Филика, ступая к Хауту прямо по крови Айони.

– Мальчик мой. Ты жив, – и голос его, когда он заключил старшего сына в свои объятия, звучал надломленно.

Элм опустил взгляд на грудь Айони: она все еще прижимала ладонь к ране.

– Дай-ка мне взглянуть, – прошептал он.

Она медлила, так сильно прижимая пальцы к груди, что на коже оставались следы-полумесяцы от ногтей, но все же убрала руку. Рана стягивалась, став уже вполовину меньше лезвия, что ее нанесло. Дева, которую Айони все еще сжимала в другой руке, исцеляла ее.

Элм поднял глаза к потолку и всем своим существом возблагодарил Короля-пастуха за его ужасную, чудесную Карту Девы.

– Я думала, что проскользнула за завесу. – Айони коснулась его рукава. – Я ехала верхом по лесу, по щиколотки в грязи… – легкая улыбка тронула ее бескровные губы. – С тобой.

– Когда-нибудь. – Элм спрятал лицо в ее шее. – Но сначала я хочу сто лет провести с тобой.

Над их головами волнами прокатывался голос короля.

– Как?.. – спросил он, и его голос дрогнул, когда он прижал мозолистую ладонь к щеке Хаута.

Голос самого Хаута был ровным. Он похлопал отца по плечу.

– Говорят, ты устраивал пиршества. Устрой сегодняшнее в мою честь – и я расскажу тебе все.