С третьим прикосновением к розовой Карте неземная и недосягаемая Айони Хоторн исчезла. Ее место заняла настоящая Айони.

Веснушки. Первое, что увидел Элм, были ее веснушки. Они густо усыпали переносицу, рассыпаясь по щекам, лбу и подбородку, а последние проявились в лунке купидонова лука ее губ. От нижней губы пролегла вертикальная складка, лучиками разбежались морщинки в уголках рта и глаз.

Улыбчивые морщинки, вспомнил он. Эта Айони умеет улыбаться.

Кожа – живая, далекая от идеальной гладкости, местами раздраженная вокруг носа. Полукружья теней под глазами. Ресницы вновь выцвели наполовину. Вернулась и маленькая щелочка между передними зубами. Волосы больше не падали на лоб с таким неестественным изяществом, как прежде, – были и выбившиеся прядки, и непокорные кудри. Небрежность и несовершенство. Она выглядела такой… человечной. Словно та самая девчонка, которую однажды он увидел, несущейся во весь опор на коне через лес.

Во всех книгах, что Элм прочел, во всех библиотеках, где он бывал, во всех тетрадях, что он исписал, не хватило бы страниц, чтобы измерить – обозначить или описать, – насколько прекрасной она была.

– Вот и ты.

Холод и безразличие стирались из ореховых глаз Айони, уступая место неудержимым ярким краскам земли, огня и леса. Из ее груди вырвался тихий прерывистый звук. Она шагнула к Элму, но не сделала и двух шагов, как колени ее подкосились – и тогда он подхватил ее и прижал к себе, опуская их обоих на пол.

Ее трясло, она зажмурилась, прижимаясь к его груди. Ее рот распахнулся в беззвучном крике – а потом она закричала так громко, что Элм оглох на мгновение. Слезы катились по ее лицу, она судорожно пыталась глотнуть хоть немного воздуха – ее легкие тщетно умоляли о глотке кислорода, – но нескончаемый вопль раз за разом сжимал ей горло, мешая вздохнуть.

Она пережила обручение с Хаутом – животным, которое опоило ее и заперло ее сердце тремя равнодушными ударами по своей Карте Косы. Он подтащил ее к тому окну в доме Спиндлов и сбросил вниз – на верную смерть. Айони лежала там в луже собственной крови, глядя на луну и думая, что видит ночное небо в последний раз.

Элм терзался от мысли, что все это она вынесла в одиночку. Его стойкий противник – Карта Девы – исцелил ее столь искусно, что она была избавлена от необходимости чувствовать хоть что-то из пережитого.

До этого момента.

Элм уткнулся лицом в ее плечо, шепча единственное утешение, которое приходило ему на ум:

– Мне жаль. Мне так жаль.

Ее пальцы вцепились в его тунику. А потом она толкнула его, отстраняя.

Когда Айони взглянула на него, в ее ореховых глазах было так много боли, что Элм готов был умереть. Она отстранилась еще дальше.

– Дай мне минуту.

– Айони…

Она скрутилась в клубок, обхватила руками грудь.

– Иди, принц.

Принц. Как его брат. Элм провел ладонью по глазам.

– Мне жаль, Айони, – сказал он – и ушел.

Его палец скользил по краю Карты Кошмара. Добравшись до покоев Хаута, Элм не стал утруждать себя тем, чтобы постучать в дверь. Было поздно. У постели Верховного принца дежурил лишь один целитель, перебиравший сейчас склянки и пузырьки в углу. Он подпрыгнул от неожиданности, когда Элм вошел. Но другого часового, замершего у изголовья постели, было не так легко напугать.

– Что ты здесь забыл? – неприветливо поинтересовался Линден, смерив Элма хмурым, мрачным взглядом.

На Хаута Элм и не взглянул: не было смысла ломать то, что уже сломано. Но старая знакомая ярость подступала к горлу с каждой секундой, прожитой в воспоминаниях Айони. Он хотел не просто крушить. Он хотел того, что досталось Королю-пастуху: он хотел держать жизнь Хаута Роэна в руках – и признать ее ничтожной.

Элм дернул крышку сундука в изножье кровати и швырнул туда Карту Кошмара.

– Он того не стоит, – сказал он – Линдену или себе, он и сам не знал. – Не стоит больше ни секунды твоего времени.

Он вернулся к двери Айони, сполз по створке и бессильно осел у порога, прислушиваясь к ее рыданиям, которые дерево не могло заглушить.

Он заставил себя прислушаться. Заставил себя прочувствовать.

Его рука скользнула в карман, оглаживая бархатный край Карты в поисках утешения. Элм достал Косу, вертя ее между пальцев. Красная Карта Роуэнов. Его спасительница. Его костыль.

Знал ли он вообще, кто он сам – без нее? Знал ли его отец? Знал ли Хаут?

Из-за двери доносились рыдания Айони.

Элм закрыл глаза и откинул голову на дерево, плечи его затряслись, когда слезы покатились по лицу.

* * *

Дверь распахнулась, и Элм рухнул навзничь, ударившись затылком о пол.

Айони посмотрела на него сверху вниз. Она с неожиданной силой подняла его на ноги и, закрыв дверь, повела к кровати.

Элм лег на бок, отвернувшись к стене, опустошенный. Матрас прогнулся, и две руки обвили его: Айони прижалась всем телом к его спине, словно сливаясь с ним воедино. Элм закрыл глаза, и слезы, которые, казалось, уже иссякли, снова обожгли его.

– Ты ненавидишь меня, Хоторн? – шепнул он.

– Нет, Элм. – Ее объятия стали крепче. – Я вовсе тебя не ненавижу.

Они уснули. Когда Элм проснулся спустя несколько часов, в окно лился бледный дневной свет, а Айони все еще обнимала его. Он запомнил карту ее рук на своей груди: совершенные линии, словно она была пером, а он – пергаментом.

– Ты не спишь? – коснулся его уха ее негромкий голос.

Он повернулся. Утренний свет скользил по ее волосам, по уху, по высоким скулам. Ее глаза припухли от недавних рыданий. Элм провел рукой по ее щеке.

– Айони.

Она притянула его ближе, вжимаясь в него всем телом, и ее губы коснулись ямки на его шее. Долгое время они лишь дышали – так близко друг к другу, что их дыхание сливалось в медленный ровный ритм.

– Когда ты видел меня верхом? – ее голос зазвенел тихим гулом у его кожи. – В грязи по щиколотки?

– Мне было шестнадцать, может, семнадцать, – отозвался Элм, пропуская ее волосы между пальцев длинными нежными движениями. – Мы с Джеспир патрулировали лесную дорогу. Должны были высматривать разбойников, но вместо этого играли в карты. Мимо пронеслась лошадь. Быстрее, чем обычно ездят всадники. Ты нас не заметила. Смеялась – какое-то свистящее хихиканье. – Он помассировал ее затылок. – Мне понравился твой смех. И твои волосы.

Айони долго молчала. Элм уж было подумал, что она снова уснула, но потом услышал:

– Я думала, что ты красивый. Красивый ужасный ублюдок.

Элм почувствовал, как из груди рвется смех – веселый, раскатистый гул.

– Девчонкой я воображала, что ты из сказки, – продолжала она. – Ни один Принц не имел права быть таким красивым, если только он не жил на страницах книги. Но ты не был очаровательным, как сказочный Принц. И ясно давал понять, что никто, кроме семьи Ю, не достоин того, чтобы тратить твое время. – Она потянула его за рукав. – Черная одежда не делала тебя доступнее. Я тогда не знала, что Хаут… причинял тебе боль.

Элм сглотнул.

– Я был груб с тобой? – спросил он, посерьезнев в мгновение.

– Для этого тебе пришлось бы со мной заговорить, – усмехнулась Айони в ответ.

– Я был не слишком-то разговорчив. Но я видел тебя – и ты мне нравилась, – прошептал он, обдавая теплым дыханием ее кожу. – Ты казалась беззаботной. Такой счастливой и свободной, что это было восхитительно. Я завидовал тебе.

– То есть ты завидовал мне – и поэтому я тебе понравилась? – Она приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.

– Я никудышный человек, Айони. – Элм крепче прижал ее к себе. – Учусь на ходу.

Опять повисла пауза.

– В Рыночный день, когда Хаут отправил тех бедолаг в туман, ты восстал против него. Бросил вызов прямо при всех. И я увидела ту же ярость, то же презрение к нему, которые сама только начинала познавать, – ее голос стал тише, словно она признавалась в самом сокровенном. – Я завидовала тебе. – Она сглотнула. – Я стольким еще с тобой не поделилась: о том, что Хаут сделал, обо всех чувствах, что у меня украл… Я так ужасно зла.

– Так будь зла, Айони. – Элм прижался губами к ее лбу. – Тебе это к лицу.

Она издала тихий одобрительный звук, и ее слова, обращенные к нему, отражали ее суть:

– Я говорю ужасные злые вещи, когда мои чувства задевают, и долго таю обиду. А разбойники… Я ни капли не жалею о том, что сделала с ними. Ничуточки. Это было страшно и ужасно, и я бы не раздумывая сделала это снова, лишь бы уберечь тебя от боли. – Она судорожно вдохнула. – Я думаю о том, как легко было бы совершать ужасные поступки, если бы я верила, что на то есть веская причина.

– Я тоже, – отозвался он.

– Мне нравилось думать, что однажды я могу стать королевой. Мне нравилось, как Дева приглушала все: как исчезали сожаления, тревога и страх. Это очень походило на власть. – Она приподняла подбородок так, что их губы почти соприкоснулись. – Может, такой я нравилась тебе больше.

– Мне нравится, что теперь я могу читать по твоему лицу. И что ты сама решила показать мне его. Ты можешь раскрыть мне свои страшные истины, Айони, – я никуда не уйду.

Элм сел – проснувшийся, голодный и – впервые на собственной памяти – счастливый тем, что день еще у истока.

– Ты все еще любишь ездить верхом?

* * *

Они быстро оделись. В этот раз Элм позаботился, чтобы у Айони были и обувь, и плащ, будь он неладен.

Защитившись амулетами от тумана, они отыскали в конюшне коня Элма, подобрали Айони гнедую палфри[16]. Помогая Айони забраться в седло, Элм поймал себя на том, что опять размышляет, вмешивается ли Владычица Леса в людские жизни? Может, она пожалела его в тот день, когда он вместе с дестриэрами скакал к дому Хоторнов. Может, она разглядела в нем гнильцу и даровала ему, разрушенному принцу, этот миг с Айони, чтобы рассеять окутавший его мрак.

Они оставили за спиной двор и подъемный мост. Волосы Айони развевались на ветру, словно тысячи манящих лент, и Элм выдохнул. Каждый раз он чувствовал, как очищается, покидая Стоун.

Осень угасала. Иней не торопился таять, а скоро он не будет таять вовсе. Они держались главной дороги с четверть мили, пока Элм вдруг не повернул коня на запад, вниз по склону холма, да так резко, что Айони пришлось дернуть поводья. Когда они достигли низины, Элм повел ее по тропе, знакомой настолько, что, казалось, он мог пройти по ней и с завязанными глазами. А потом он пустил коня в галоп через море зеленой травы.

Они мчались по открытому полю, и туман змеями вился за ними следом.

Айони пришпорила лошадь, настигла его – и вот они уже шли шея к шее. Широко распахнутые глаза Айони сияли, золотистые волосы взлохматило ветром. Стоило Элму подумать, что они скачут безрассудно быстро, – она запрокинула голову – без тени нарочитости и помпезности – и рассмеялась.

Смех прокатился по всему ее телу и ударил Элма в самое сердце, руша последнюю его стену, ломая последние колючки. Лицо Айони было открытым: ни намека на холод или сдержанность. Ее глаза смеялись, веснушчатый нос морщился, и когда она улыбалась, Элм видел щелочку между ее передними зубами. Элм не спускал с нее глаз, запоминая ее и молясь лишь о том, чтобы успеть добраться до своего альбома прежде, чем линии этой улыбки поблекнут в памяти.

Он сомневался, что это когда-либо произойдет.

Она, должно быть, почувствовала его взгляд, потому что, обернувшись в седле, поймала его взгляд своим – и в ее глазах сияло лукавое ожидание.

Элм протянул руку, ухватил ее поводья. Целоваться верхом было почти невозможно, но он наклонился, коснулся губами ее губ и поцеловал все равно.

Айони натянула поводья. Когда лошади остановились, Элм спешился, потянулся к ее талии, и она соскользнула из седла прямо в его объятия, прижимая свои губы к его губам.

– Спасибо тебе за это, Элм, – прошептала она в поцелуй. – За все.

Он никогда не привыкнет к тому, как ощущается его имя, произнесенное ее голосом. Пьяняще, сладко, тоскливо.

Они добрались до рощицы и растянулись в траве, неуклюже возясь с одеждой друг друга. Воздух был пропитан солью. Амулет Элма был крепко повязан на его запястье, а Айони носила свой на починенной цепочке на шее.

Они катались по траве, не разнимая сплетенных рук. Элм прижал Айони к земле и просунул колено между ее ног, мягко разводя их, нашептывая ей в губы слова обожания: что-то вроде «теплая», и «божественная», и «я, будь я проклят, не могу дышать, когда ты смотришь на меня, Айони».

Рука Айони скользнула под его рубаху, тонкие пальцы пробежались вверх по спине, нащупывая рельеф сухих мышц позвоночника и плеч – тех самых мест, куда в детстве приходились удары. Освободив его от туники, она огладила взглядом его обнаженную грудь, изучая ее, запутала пальцы в вихре его медно-рыжих волос.

– Ты прекрасен, – шепнула она, и в ее приглушенном голосе звучало благоговение.

– Нет. Это слово только для тебя, – ответил Элм, откинувшись назад и усадив ее к себе на колени, как тогда – на троне. Только теперь над ними не нависала тень рябины. Теперь были свежий воздух, туман и воркование горлиц. Легкий прозрачный ветерок набегал волнами. Он окутывал Элма прохладой, щекотал его лицо растрепанными волосами Айони. Все вокруг было ласковым, мягким.

Хрупким.

Элм нащупал узелок шнуровки ее корсажа. Никакого ножа, никаких рывков ткани – он не спешил: его пальцы двигались медленно, развязывая тесемки одну за другой.

Айони не торопила его. Она была слишком занята, запечатляя его лицо в своей памяти: она водила по нему пальцами, изучая и измеряя. Когда корсаж упал и потянул за собой платье, оставляя ее обнаженной до пояса, она все еще разглядывала его лицо своими ореховыми глазами.

– То, как ты смотришь на меня, – сказал он, обхватив ее подбородок, – пугает.

– Почему? – Ее рука скользнула вниз по его шее, груди, по линии живота. – Тебя раньше никто не любил, Элм?

– Не так. – Ближе. Он нуждался в том, чтобы она была еще ближе. – Ничего подобного не было никогда.

Элм лег на спину, подстелив свой плащ, потянул Айони на себя – и она оседлала его. Свет струился по ее золотистым волосам. Элм упивался ее теплом, ее идеальной тяжестью на его теле и тем сладким чувством, когда она освободила его от брюк.

Ее глаза широко распахнулись. Она опустила руку, измеряя его вновь.

– Элм, – в ее голосе звучали вопрос – и восторг.

Он втянул воздух сквозь зубы и прижал пальцы к ее губам.

– Осторожнее со словами. Твой порочный рот может заставить меня сорваться слишком быстро. – Он притянул ее к себе, увлекая в медленный поцелуй. – Я хочу, чтобы это длилось, Айони.

Она оперлась ладонями о его грудь, и когда они начали, это было мучительно медленно. Элм не сводил глаз с ее лица, выискивая малейшие признаки боли, готовый остановиться в ту же секунду. Но Айони мягко опускалась на него, покачивая бедрами в поисках своего утешения – которое становилось утешением и для него. Дюйм за дюймом она опускалась ниже. И все воспоминания о прежних удовольствиях, что когда-либо испытывал Элм, разлетались на осколки, уступая место этому. Ей.

Он держал ее бедра. Когда он приподнялся навстречу, Айони затаила дыхание, и он застыл.

– Это… Ты…

– Ты не причинишь мне боли. Между нами не будет боли.

Она провела большим пальцем по его нижней губе. Элм прикусил нежную подушечку, и она улыбнулась.

– Если только мы не будем в настроении для этого, – в ее голосе пряталась лукавая улыбка.

– У нас еще будет время для всяких непристойностей, мисс Хоторн. А пока просто… – его голос стих, – просто смотри на меня.

Когда Элм начал двигаться внутри ее, мыслей в его голове не осталось. Он не мог думать, не мог сосредоточиться. Волосы Айони разметались по плечам, лицо раскраснелось, ореховые глаза изучали его, и от уязвимости, сквозившей во всем ее облике, у него сжималось сердце.

Они не смогли удерживать взятый медленный темп: между ними было слишком много жажды и все это было для них слишком ново. Элм поглаживал большим пальцем ее лоно, его пальцы впивались в ее бедра и ягодицы, когда он двигался вместе с ней, разрываясь между желанием смаковать каждое мгновение и неутолимой нуждой большего. Он приподнялся, схватив ее за шею сзади.

– Что ты чувствуешь, Айони?

– Все, – выдохнула она в ответ, и ее вздох был легким, словно ветерок, что возникает от взмаха крыльев.

Элм толкнулся сильнее, скользя губами по ее подбородку, по горлу.

– Я твой. Даже если ты не станешь королевой – я твой.

Веки Айони дрогнули, ее движения ускорились. Элм обхватил ладонями ее грудь, встречая губами бешеный стук ее сердца. Она откинулась на их одежду, притягивая его на себя, обвив ногами его талию. Ее дыхание стало чаще, тяжелее, а потом и вовсе сбилось, когда она вся напряглась вокруг него.

Элм взглянул вниз сквозь туман. Айони нахмурила брови, вглядываясь в его лицо. Она приоткрыла рот, выпуская на волю резкий вскрик…

Он чувствовал, как она сжимается на нем, и сам последовал за ней: каждый его мускул застыл в напряжении, сжимаясь пружиной, – чтобы в следующее мгновение распрямиться. Он уронил голову на ее грудь, оскалился, не удержав рвущихся с языка ругательств… И увидел звезды.

Айони обняла его. Когда их дыхание успокоилось, они обменялись ленивыми поцелуями, наслаждаясь друг другом, и этот миг с ней был таким душераздирающе прекрасным, что Элм рассказал ей все.

О своем детстве, о смерти матери, об ужасах, что последовали за этим. О ненависти к Хауту и к собственному отцу. О желании умереть, что терзало его, пока Ю не дали ему приют. Он рассказал ей о том, как стал дестриэром. О заражении Эмори и его медленном вырождении. О Картах Провидения и о том, как король собирался пролить кровь Эмори, чтобы объединить Колоду.

Об Элспет. Ее магии. О голосе Короля-пастуха, что жил в ее разуме.

О Карте Двух Ольх и о том, как Рэйвин и Джеспир отправились на ее поиски. А еще о том, что Элм – новый наследник – сделает все возможное, чтобы защитить их, когда они возвратятся.

Пока он говорил, Айони молчала, крепче прижимая его к себе. Когда он закончил, она положила ладонь ему на грудь – туда, где неровно стучало сердце.

– Так вот на что ты тратишь все свое время.

– Я бы солгал, сказав, что не устал от всего этого.

– Думать, что ты сможешь собрать всю Колоду, включая Карту, потерянную пятьсот лет назад, прямо под носом у короля – это самая самонадеянная… самая «элмовская» мысль, которую я когда-либо слышала.

Он усмехнулся, накручивая прядь ее волос на палец.

– Я ведь был не единственным зачинщиком.

– А как же моя мать и братья? Девочки Спиндлов? Я думала, ты знаешь, куда они отправились. Но когда я спросила, используя Чашу…

– Важно было, чтобы я этого не знал. Тогда даже Чаша не смогла бы заставить меня выдать их.

Ее глаза расширились.

– Ты вывел их?

Коса всегда была рядом. Элм нащупал ее в кармане плаща и завертел между пальцами так быстро, что края расплылись.

– Джеспир предупредила твою мать и братьев, а я заставил бежать Спиндлов. Я пытался и тебя вывести. Понятия не имел, что ты находилась в доме Хоторнов. Не знал, что сделал Хаут.

– Зачем? – спросила Айони, и по ее щекам скользнули две слезинки.

Элм сел, обхватил ее лицо ладонями и заговорил:

– Потому что я в это не верю, Айони. Ни во что из этого. Пятьсот лет законов Роуэнов – для меня они ничего не значат. Лучше бы мы все отказались от своих амулетов и позволили Владычице поглотить нас, чем жить в месте, где людей карают за магию, которая им неподвластна. Я скорее соглашусь, чтобы Стоун сгорел, чем увижу, как женщину и ее детей убивают за то, что они скрывали зараженную племянницу. – Он смахнул ее слезы. – Однажды твоя семья будет в безопасности. Я собираюсь поменять правила. Я собираюсь стать худшим королем Роуэном за пять сотен лет. – Его губы дрогнули в улыбке. – Может, я даже буду наслаждаться этим.

Слезы Айони высохли. Она смотрела на него так же, как тогда, когда назвала его прекрасным, – а потом прижалась к нему, обвив руками его шею.

– Тогда позволь мне насладиться этим с тобой, – прошептала она в его губы.

Совершенно забытая Коса с тихим шелестом упала на землю.

* * *

Они решили объявить о брачном контракте в тот же вечер – вонзить кол в сердце всей этой нарочитости и помпезности, положить конец празднествам на день раньше.

Когда они вернулись в Стоун, давно перевалило за полдень. Где-то в глубине замка звонил колокол.

– Что это? – Айони подняла взгляд на высокие мрачные башни.

Элм передал поводья конюху и взял ее за руку.

– Не знаю.

Болдвина не оказалось рядом, чтобы спросить у него. Как и Филика. В груди у Элма натянулась струна. Он подумал, что, может быть, Рэйвин вернулся раньше.

Переплетя пальцы с Айони, Элм поднялся по лестнице к коридору королевского этажа и шагнул в свои покои. Из угла поднялась тень – и это был вовсе не Рэйвин.

Это был Хаут.