В Стоуне шумел лишь третий пир, а Элм уже растерял весь свой придворный лоск. Но его отец восседал на возвышении, топя себя в хмурости и вине, и Элм предпочел бы плясать до кровавых мозолей на ногах, нежели провести в кресле Хаута еще хоть мгновение.

Темой вечера стали Карты Провидения. Элм уныло взирал на сборище и думал о том, что вдохновение окончательно отказало Болдвину: не нужно быть творцом, чтобы устроить праздник вокруг того, о чем и без того болтали все кому не лень.

Костюмы были… предсказуемы. И вульгарны.

Большинство женщин облачились в розовые платья и вплели розы в волосы, изображая Деву. Другие выбрали фиолетовые оттенки в честь Карты Зеркала и держали в руках маленькие серебряные зеркальца. Мужчины нарядились в бирюзовый во имя Чаши, и эти костюмы пришлись кстати, ведь все они усердно опустошали свои кубки. Кое-кто нарядился в белые туники с пернатыми воротниками – символ Белого Орла, Карты Мужества. Один смельчак прикрепил к спине дублета проволоку и обвил ее плющом, изображая Железные Врата. Другой набил свою золотую тунику лишней тканью, придав животу округлость, – Золотое Яйцо.

Король был единственным, кто облачился в красные одежды – во имя Косы. А право на черный цвет – в честь Черной Лошади – оставалось за дестриэрами, и никто не решился избрать его для своего костюма.

Кроме Элма – ему всегда было плевать на правила.

К оркестру присоединились еще три скрипки, так что, когда ужин закончился и настало время для танцев, он заиграл громче прежнего. Вино лилось рекой, пока не проступило на лицах каждого, пятная щеки, губы и зубы.

Быть высоким – значит иметь преимущество: несмотря на гущу толпы, Элм мог окинуть взглядом каждый уголок зала, выискивая знакомые золотистые волосы. Айони не было ни среди танцующих, ни за столами. Элм уже собирался отпустить руку своей партнерши по танцу и отправиться в сад на поиски, но заметил круг женщин у самой дальней стены.

Они во что-то играли с Картой Колодца. Из шестерых четверо были в розовых платьях Девы, одна – в фиолетовом, в честь Зеркала. Последняя же – женщина с золотыми волосами, собранными в низкий узел на затылке, – стояла к Элму спиной. На ней было платье глубокого бордового цвета, напоминавшего благородное крепкое вино. Пальцы ее были выкрашены черным до самых костяшек, напоминая своим видом когти.

Это был единственный костюм Карты Кошмара во всем зале.

Танец закончился, и Элм осознал, что не услышал ни слова из того, что говорила его партнерша. Он поклонился ей и быстро зашагал сквозь толпу. Завидев его, женщины тотчас забыли о своей Карте Колодца и уставились на него – все, кроме Айони. Она не торопилась оборачиваться. Но когда она наконец соизволила повернуться к нему лицом, Элм увидел, что ее веки выкрашены в желтый – в цвет глаз чудовища с Карты Кошмара.

– Принц. – Ее взгляд, ее лицо, губы – совершенно нечитаемое выражение. – Я удивлена, что вы не в красном Косы.

– Как и я – видеть вас не в милом-премилом розовом.

– В розовом нет ничего дурного. – Взгляд ее накрашенных глаз скользнул по черной тунике и шелковому дублету Элма. – Вы, ужасный сноб, выглядите как богатый разбойник.

– Думаю, он надел черное в честь Черной Лошади, Айони, – прошептала одна из женщин за ее спиной.

Элм и Айони ответили одновременно:

– Он не…

– …Я – нет.

Уголки губ Айони дрогнули. Элм потер затылок – и улыбнулся:

– А вы? – Он махнул рукой в сторону ее наряда: – Довольно чудовищный облик.

Айони опустила глаза на бордовое платье.

– Ваш отец подарил его мне. Он же велел разукрасить руки и лицо.

Улыбка Элма померкла. Как и прочие наряды, которые ей даровали после приезда в Стоун, платье плохо сидело на Айони, скрывая ее фигуру в складках лишней ткани. Единственное, что плотно облегало ее тело, – оборки под горлом. Элм начинал подозревать, что сходство всех ее нарядов с ошейником – не случайность.

Одно дело – если бы Айони сама выбрала себе такой костюм. Но знать, что отец устроил ей это в наказание… Горло Элма обожгло жаром.

– Полагаю, король хотел напомнить мне, что я нахожусь здесь лишь благодаря Карте Кошмара, которой с ним расплатился мой отец, – проговорила Айони, подняв руку и скрючив накрашенные пальцы, будто это и впрямь были когти. – А может, он попросту пожелал обозвать меня чудовищем.

Женщины позади Айони подались вперед.

– Что ты, Айони. Король Роуэн оказал тебе особую честь, позаботившись о твоем костюме, – успокаивающим тоном сказала одна.

– В самом деле, – добавила другая. – Роуэны так внимательны к тебе.

– Должно быть, тебе так трудно, Айони, – подхватила третья, – смотреть на вещи с оптимизмом, когда принц Хаут слег из-за болезни.

– Трудно, – согласилась Айони не моргнув глазом. И повернулась к Элму: – Кажется, в саду начались игры, принц. Не сопроводите ли вы меня туда?

– Разумеется. – Элм встретил ее взгляд и, глядя ей в глаза, поднес ее руку к своей груди. Прижав ее пальцы к мягкой ткани своего дублета, он провел ими вниз по своему животу, стирая черную краску с ее кожи, а после повторил это уже с другой ее ладонью, позволив своей одежде впитать всю краску. – Я сопровожу вас туда, куда вам будет угодно, мисс Хоторн.

Они покинули круг женщин, все еще держа друг друга за руки. Когда они поравнялись с позолоченными дверями сада, Элм произнес:

– Ты не чудовище, – и это прозвучало грубее, чем ему бы хотелось.

– Я – ничто, пока не верну себе Карту Девы.

Ночной воздух коснулся разгоряченного лба Элма.

– К слову об этом, – сказал он, оглядывая садовые аллеи, так похожие на лабиринт. – Какую часть сада ты пыталась обыскать, прежде чем тебя остановил Линден?

– Розовый лабиринт. Там стоят статуи из старого, потрескавшегося камня.

Они пошли дальше по тропе: мимо придворных, забавлявшихся играми с Белым Орлом, Колодцем и Чашей; мимо любовников, прятавшихся за изгородями и под сенью деревьев; мимо зарослей ежевики, в темнеющую зелень, – пока не остались лишь Элм, Айони, сад и туман.

– Твой амулет при тебе? – спросила Айони.

Элм взмахнул рукой, и браслет из конского волоса скользнул по тонкой коже запястья.

– А твой?

Она молча оттянула ткань платья и выудила из-под ворота конский зуб на цепочке.

Элм снял факел с держателя и повел их в лабиринт, созданный из аккуратно подстриженных розовых кустов, давно потерявших свои цветы. Они обыскали каждую статую, каждую трещину в камне, но не обнаружили ровным счетом ничего.

Айони молчала, и единственным звуком, разбавлявшим густую тишину между ними, был далекий гул голосов придворных и звон замкового колокола, прокатившийся по саду, – девять ударов. Терпение Элма таяло с каждой статуей, в трещинах которой не пряталась Карта Девы. Когда колокол пробил десять, он уже дрожал от тревоги.

– Ты сердишься на меня?

– Нет. С чего ты так решил? – Айони медленно подняла на него взгляд, всматриваясь в его лицо.

– Мы не нашли твою Карту.

– В этом нет твоей вины. Не ты ее спрятал.

– Нет, но… ты просто кажешься… – Он нервно сглотнул. – Я плохо переношу долгое молчание – слишком много думаю.

– Это Стоун тебя тяготит, принц? Или я?

– Ты меня не тяготишь, Хоторн. – Он прикусил внутреннюю сторону щеки. – По крайней мере, не так, как замок.

Ему было трудно смотреть на нее. Под всей той болью, что разделяла их, тянулась тонкая, хрупкая нить. Нить, которую Айони протянула сквозь игольное ушко и вонзила прямо в грудь Элма, миновав все его стены и колючки, хотя сама еще этого не осознавала. Было невыносимо притворяться, будто она не вшита в него, будто для него не стало жизненно важным помочь ей найти Карту Девы. Будто он не испытывал какой-то особенной боли каждое мгновение, проведенное рядом с ней. Все это было ужасно, восхитительно неудобно.

И потому Элм поступил так, как всегда поступал, когда чувствовал себя неудобно. Он опустил руку в карман и достал свою Косу.

– Для чего она тебе понадобилась? – поинтересовался он, крутя Карту в пальцах. – Когда мы играли в нашу маленькую игру с Чашей и ты была настолько не в себе, что подумала, будто я не вспомню тебя?

Айони провела пальцами по трещинам ближайшей статуи.

– Я хотела проверить, смогу ли заставить себя вспомнить, где спрятала свою Деву.

– Я мог бы попробовать. Не обещаю, что получится…

– Нет, – Айони перебила его, – я не хочу, чтобы кто-то использовал на мне Косу. Даже ты, принц, – в ее голосе звучало что-то, чего Элм не сразу смог разобрать, а когда разобрал – поморщился: «Хаут, чтоб ему провалиться», – и вложил Карту в ее ладонь.

– Тогда сделай это сама.

– В прошлый раз, – Айони склонила голову набок, сжав Косу в пальцах, – когда эта Карта была у меня в руках, ты сказал мне немало язвительных слов.

Элм дернул ее за прядку, выбившуюся из узла.

– Потому что ты, негодяйка, стащила ее прямо из моего кармана.

– Так и было, – согласилась Айони, повертев Косу между пальцев. – Знаешь, это было почти приятно: заставлять разбойников делать то, что я хочу.

– А как тебе боль, которая приходит, когда используешь Косу слишком долго?

– Ужасно. – Карта замерла в ее пальцах. – Не понимаю, как ты выдерживаешь.

– Я привык. – Элм пнул камешек с тропинки. – Я получил множество уроков, посвященных боли.

Айони отступила на шаг и прищурилась, разглядывая его лицо.

– Не стоит так легкомысленно относиться к тому, что с тобой случилось, принц.

– А что ты предлагаешь? Сжечь замок вместе со всеми, кто там есть?

– Это было бы неплохим началом.

– Деревья, Хоторн, – Элм усмехнулся. – Какая бы из тебя вышла королева.

Он вовсе не собирался этого говорить. И, к его облегчению, Айони не ответила. Ее взгляд лишь вспыхнул на миг, и она вновь уставилась на Косу, которую так и вертела в руках. Она шумно вдохнула, трижды коснулась Карты и закрыла глаза.

Элм застыл. Когда ее ореховые глаза вновь открылись, они зияли пустотой.

– Нет, – сказала она, возвращая ему Карту. – Я помню только то, что и раньше: треснувший камень.

Они вышли из розового лабиринта к рябиновой роще. Туман был повсюду, забивая все чувства Элма запахом соли. Особенно густо он стлался над маленьким прудом на краю рощи, в центре которого виднелся крошечный островок с древней статуей на нем. Камень был старым, потрескавшимся, но не узнать высеченного из мрамора человека было невозможно.

Брут Роуэн. Первый король рода Роуэн.

Мальчишкой Элм бросал в статую камни. Ему не нравилось лицо Брута: красивое, с улыбкой, высеченной на губах, – но под этой улыбкой ему всегда виделась потаенная ледяная угроза. Грудь Брута была широкой, и он словно выпячивал ее, чтобы показать свое превосходство. Из-под нахмуренных бровей он вглядывался во что-то, что мог видеть лишь он один – словно охотник, высматривающий свою добычу. Он слишком сильно напоминал Элму его отца и Хаута.

– Ты помнишь, как плавала в Равноденствие? – спросил Элм у Айони, не отводя глаз от пруда.

– Нет. Но мое платье было настолько испорчено, что и такое могло случиться.

– Если бы я захотел спрятать Карту Девы вне досягаемости, – сказал Элм, кивнув в сторону статуи, – я бы заставил кого-нибудь немного поплавать.

– Там? – Айони вздернула бровь, вглядываясь в статую посреди пруда.

– Мы не оставим непроверенным ни одного камня, Хоторн, – пропыхтел Элм, стягивая сапоги.

Он сбросил дублет, стянул через голову тунику и шелковую рубаху. Улыбнулся, заметив, как взгляд Айони скользнул по обнаженной коже его спины.

– Прости. – Он кивнул на сброшенную одежду: – Должен был спросить, не хочешь ли ты помочь с этим.

Элм нырнул в пруд. Вода была ледяная, по коже скользили водоросли, так что он зажмурился и, оттолкнувшись ногами, в десять гребков достиг островка.

Там даже не было места, чтобы встать – островок был едва ли больше, чем основание статуи, – так что Элм ухватился за мраморную руку Брута Роуэна и вытащил себя из воды. Вокруг стелился туман.

– Ну что? – окликнула его Айони.

Он обшарил трещины в статуе: одни были тонкие, другие глубокие. В груди Брута зияла расщелина, достаточно широкая, чтобы Элм смог просунуть туда палец, но внутри ничего не оказалось – лишь холодный камень. Ни малейшего намека на бархатный край Карты Провидения.

– Ничего.

Он выдернул палец, сжал кулак и ударил Брута Роуэна прямо в его глупую мраморную грудь. Статуя застонала. Трещина в ее груди поползла вниз, к ногам, разветвляясь и превращаясь в сотни мелких трещинок.

– Проклятье.

Мраморные лодыжки Брута хрустнули, переламываясь, и статуя рухнула в пруд, потянув Элма за собой. Он ушел под воду, увлекаемый тяжестью камня, задержал дыхание и поплыл. Когда его спина столкнулась с травянистым дном, он одним сильным рывком выдернул себя на берег и шумно втянул воздух…

Туман хлынул внутрь Элма, пробираясь до самого нутра. На вкус словно соль и гниль, он заполнил легкие, тело, разум. Элм застыл на земле, широко распахнув глаза и пытаясь нашарить привычную гладкость конского волоса на запястье, но… Амулет исчез. Потерялся где-то в пруду.

– Принц? – в голосе Айони едва слышно звучала тревога.

Элм закашлялся. Но стоило ему попытаться заговорить, его заглушил другой голос, донесшийся из тумана, близкий и далекий разом, словно раскаты грома во время бури.

«Элм, – звал он. – Никудышный, загубленный Элм. Отвергнутый, теперь избранный. Я вижу тебя, наследник королей. Я всегда видела тебя».

Айони упала в траву рядом с ним, и ее руки легли ему на плечи.

– Что с тобой?

Понуждение столь же сильное, как магия Косы, вонзилось в Элма, приказывая ему подняться и бежать глубже в туман. Его зубы скрипнули, пока он пытался преодолеть эту чуждую волю, рот пересох от соли.

– Амулет, – хрипло выдавил он.

Айони сорвала цепочку с шеи одним рывком. Рука Элма судорожно цеплялась за траву – Айони схватила ее и прижала к себе, зажав свой амулет между их ладонями.

Следующий вдох Элма был освобожден от тумана. Спустя еще один вдох гниль и соль покинули его тело. Его мышцы расслабились, и он поднял глаза на Айони. Золотистые волосы выбились из узла и покачивались в такт ее частому дыханию. Она вглядывалась в его лицо.

– Принц Ринэлм. Было бы ужасно неразумно умереть в поисках моей Карты Девы.

Элм крепче сжал пальцы вокруг ее ладони.

– Не называй меня так, – сказал он, пытаясь укротить дрожь, сотрясавшую его тело. – Я Элм. Просто Элм.

– И я удостоена этой привилегии за то, что уже дважды спасла тебе жизнь?

Элм приподнялся с травы и наклонился так близко к Айони, что мог бы пересчитать все до единой веснушки на ее идеальном носу.

– Спасибо. – Его взгляд опустился на ее губы. – Я твой должник.

– Ты помогаешь мне найти мою Карту. – Дыхание Айони участилось, но лицо хранило каменную невозмутимость. – Считай, что мы в расчете.

Элм был в корне не согласен с этим. Он хотел называть это как-то совершенно иначе.

Они держались за руки – и за амулет Айони, зажатый в их ладонях, – пока не выбрались из тумана и не вернулись в сад через позолоченные двери. У Элма в покоях был запасной амулет из конского волоса, и ему не помешало бы сменить одежду прежде, чем продолжать поиски. Он как раз затягивал шнуровку нового дублета, когда дверь его покоев с грохотом распахнулась.

На пороге, широко распахнув глаза, стоял Филик Уиллоу.

– Да ради всех святых… Филик! Я думал, мы договорились, что ты будешь стучать!

Белоснежные одежды целителя были заляпаны кровью.

– Ваше Высочество… – Взгляд Филика метнулся к Айони, сидевшей на постели Элма. – Мисс Хоторн. Вам обоим нужно идти.

Элм почувствовал, как напряжение сковывает его спину.

– Что случилось?

– Верховный принц Хаут. – В глазах целителя стоял ужас. Так много ужаса. – Он очнулся.