– Ты должен простить старика.

Библиотека была наполнена полуденным светом. Элм сидел боком в атласном кресле, забросив ноги на подлокотник и пристроив на коленях альбом для рисования. Рядом громоздились непрочитанные фолианты. Он прихлебывал бульон из чашки и лениво, с раздражением водил углем по пустой странице.

Он рисовал скачущего коня и был совершенно недоволен результатом.

– Ничего я не должен, – ответил он Филику Уиллоу, выдрав исчерканный лист из альбома и сминая его в кулаке. – Я живу своими обидами.

Скомканный лист, пущенный меткой рукой в полет, угодил целителю прямиком в челюсть. Седые усы Филика дрогнули, пряча улыбку.

– В следующий раз постучу погромче, – пообещал он, метнув острый взгляд на Элма. – И не вздумай принимать это за поощрение.

Элм принялся за новый набросок.

– Не одобряешь, старик?

– В замке нынче полно прелестных дам. Твой отец позаботился об этом.

– И что с того?

Филик вновь опустил взгляд в свой травник, будто поучал одно из описанных в нем растений, а не принца Бландера.

– Почему бы тебе не выбрать даму менее… менее…

Элм вел углем по бумаге, не напрягая кисть.

– Менее похожую на Айони Хоторн?

– Она обручена с твоим братом.

Плавная линия лошадиной спины дрогнула.

– Я об этом осведомлен.

– Полагаю, если твой брат так и не очнется, вопрос разрешится сам собой, – хмыкнув, сдался Филик и отхлебнул свой чай.

Элм замер.

– Он может очнуться?

– Не знаю. – Филик поднял на него свои голубые глаза. – Ты навещал его?

– Ты же знаешь, что нет.

– Следовало бы. Хотя бы для вида.

Для вида. Элм разорвал лист, смял его, швырнул на пол и уставился на следующую – пустую – страницу. Его новый набросок начался с двух плавных дуг.

– Как думаешь, когда они вернутся? – тихо спросил он. – Рэйвин, Джеспир и… он.

Филик откинулся на спинку кресла.

– Трудно сказать. Ни Рэйвин, ни твой отец не планировали долгого отсутствия, но у Короля-пастуха могут быть иные планы, – его голос смягчился. – Уверен, Рэйвин сделает все, что в его силах, чтобы собрать Колоду и исцелить Эмори к Солнцестоянию.

Когда Филик упомянул имя Эмори, Элм почувствовал, как у него перехватило горло.

– А что насчет Короля-пастуха? – Он продолжил рисунок, выводя между дугами широкий затененный круг. – Думаешь, он сдержит слово и отдаст свою кровь, чтобы объединить Колоду?

– Эта кровь не принадлежит ему, чтобы он мог ей так просто распоряжаться, – произнес Филик столь жестко, что Элм поднял взгляд. – Она принадлежит мисс Спиндл, верно?

Элспет. Если Король-пастух говорил правду – и это было большое «если», – кровью, что объединит Колоду, станет кровь Элспет.

– Рэйвину, должно быть, невыносимо, – заметил Элм. И больше ему нечего было добавить, потому что истина ранила слишком сильно. Рэйвин был влюблен в Элспет Спиндл, которая, если еще и была жива, к Солнцестоянию наверняка будет мертва.

Филик углубился в свой трактат, Элм – в свой альбом, время ускользало прочь. Рисунок Элма обрастал деталями: дуги превращались в глаз, рядом возник изящно очерченный нос, затем второй глаз. Лицо. Губы. Тени и блики.

Где-то в глубине замка пять раз ударил колокол.

– Скоро ужин, – заметил Филик, глянув поверх очков на черную тунику Элма. – Насколько я помню, родовой цвет Роуэнов – золото.

– Так и есть, – ответил Элм, не отрываясь от альбома. – Но я не пойду на ужин.

– Очередное пьяное свидание в погребе?

Перо Элма замерло. Он был навеселе, но не пьян. Уж точно не настолько, чтобы забыть хоть одно мгновение прошедшей ночи: вся его кожа, его пальцы и губы вели каждому из них тайный счет. Проснувшись утром твердым, разбитым и до отчаяния обеспокоенным, он провел добрый десяток минут в ледяной ванне, прежде чем тело снова подчинилось ему. И все-таки забыть он не смог.

Он хотел бы отправиться прямо в покои Айони и довершить начатое, исполнить ее приказ, сорвать с нее платье. Но гордость удержала его. В том погребе он обнажил перед ней самые мрачные свои тайны, почти умолял ее играть им как вздумается.

А теперь… теперь Элм понятия не имел, что делать. Она убежала не обернувшись, оставив его ошеломленным, так что он провел весь день в библиотеке – единственном уголке Стоуна, к которому он не питал ненависти, единственном месте, свободном от напоминаний об Айони Хоторн. Правда, это оказалось не совсем так, потому что Элм, заглянув в свой альбом, осознал: лицо, которое он полчаса выводил на бумаге, принадлежало ей.

Он сжал уголь в пальцах. Сходство не было полным: на бумаге она выглядела слишком непринужденной, не скованной властью Девы, как в действительности. Но глаза он передал безошибочно: ясные и непроницаемые, холодные – и самую малость порочные.

Он выдрал портрет из альбома, смяв лист в кулаке.

– Мой отец глуп, если думает, что, сунув мне под нос дочерей Бландера, заставит меня выбрать жену. Занимать место Хаута и без того достаточно мучительно, чтобы усугублять это присутствием чужой женщины в моей жизни.

Когда Элм рассказал Филику, что король взвалил на него трон, целитель вздохнул так, как вздыхают прожившие многие лета, глядя на тех, кто едва начал их считать.

– Я знаю тебя достаточно хорошо, Элм, чтобы держать свое мнение при себе.

– Небольшое утешение.

– Но если ты позволишь старику высказаться еще раз, – произнес он, – я скажу, каким славным королем ты мог бы стать. Каким благословением был бы для тех из нас, кто все еще надеется увидеть лучшую долю для этого холодного, бесчувственного края.

У Элма защемило в груди. Он снова склонился над альбомом.

– Ты размяк, целитель.

Филик рассмеялся гулким ровным смехом.

– Размяк. И это не меняет ровным счетом ничего из сказанного.

Четверть часа спустя, оставшись в одиночестве, Элм уставился в пустоту, прокручивая слова Филика в голове. И вот тогда-то на него обрушилась вся ирония, вся горькая правда. Айони. Карта Девы. Хаут. Трон. Он мог освободиться и от навязанного брака, и от права наследника: Айони практически вручила ему ключ. Стоило лишь воспользоваться Картой Девы – и Хаут исцелится. Линия наследования вернется в прежнее русло, и Элм сможет вернуть себе свою жизнь.

Но такая свобода имела свою цену. Страшную, жестокую цену. И ярость Хаута, если бы он исцелился, была бы тьмой, сравнимой лишь с пятисотлетним чудищем, которое изувечило его.

Элм не мог рисковать пробуждением брата, так что оставался один – совершенно отвратительный – вариант: он, принц Ринэлм Роуэн, должен будет жениться и стать новым королем Бландера.

Шорох ткани и тихое покашливание вырвали его из раздумий. Он резко поднял взгляд. Перед ним стояла Мэрибет Ларч[11], дочь Оде Ларча, чье поместье снабжало Бландер большей частью зерна. Пальцы ее робко скользили вдоль ближайшей полки.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – сказала она. – Я не хотела вас беспокоить.

Элм захлопнул альбом и изобразил на лице безучастную улыбку. Его беспокойство было именно тем, чего она добивалась. По положению ее ног и выжидающему блеску в глазах он догадался, что она стоит здесь уже некоторое время.

Он не поднялся, не поклонился, не протянул ей руки – что было грубо и вовсе не подобало будущему королю. Но он так удобно устроился в этом глубоком кресле, а она вторглась в редкий миг мирного уединения.

– Мисс Ларч, – произнес он. – Вы заблудились?

Она не заблудилась. Едва уловимая улыбка, застывшая на накрашенных губах, давала это понять предельно ясно.

– Вы обладаете множеством талантов, принц, – заметила она, не ответив на его вопрос и метнувшись взглядом к альбому у него на коленях. – Что вы рисуете?

– Ничего. – Элм видел Мэрибет при дворе, знал ее отца и ее братьев. Она была хорошенькой, высокой, с приветливым лицом и густыми каштановыми волосами, которые обычно заплетала в корону. Но сейчас ее волосы были распущены по плечам. – Я жду вдохновения.

Мэрибет склонилась, чтобы разглядеть нижнюю полку, и в вырезе ее платья мелькнули округлые холмики груди.

– Вы рисуете с натуры или по памяти?

Запах вина. Жар камина. Очертание губ Айони, когда она приоткрыла их, ее глаза: ясные, проницательные, устремленные только на него.

– По памяти, – тихо ответил Элм, проводя большим пальцем по сжатому в кулаке портрету. – А что? Вы предлагаете мне позировать, мисс Ларч?

Она улыбнулась, заправив непослушную прядь за ухо, и шагнула ближе. Но алый румянец на ее щеках и то, как она опустила взгляд долу, выдали ее с головой: она нервничала. Заняв кресло, которое недавно освободил Уиллоу, она плавно опустилась на сиденье. Не встречаясь глазами с Элмом, она медленно потянула подол платья вверх по ноге почти до колена, обнажив гладкую оливковую кожу. Чулок на ней не было.

– Если вы захотите нарисовать меня, принц Ринэлм, я буду счастлива вам угодить.

Элм еще глубже вжался в кресло. Он достаточно знал о жизни при дворе, чтобы понять, что ему предлагают – это было знакомо, словно книга, перечитанная множество раз. Именно поэтому он с семнадцати лет пил предохраняющий настой.

Они были одни, и навряд ли их могли бы прервать. В кровати не было нужды, но, если бы дама изъявила желание, – в замке хватало пустых покоев, лишь бы это была не его собственная постель. Если бы она не была готова, он помог бы ей возбудиться, прежде чем позволил бы коснуться себя, и даже тогда он не допустил бы, чтобы она снимала с него одежду: он предпочитал раздеваться сам. А то и вовсе остался бы одетым, лишь ослабив пояс да приспустив штаны: так он чувствовал себя куда безопаснее.

Он прижался бы губами к ее уху, шепотом выспрашивая, что она любит. Она бы стеснялась ответить – а может, и нет, – но избегала бы его взгляда. Он дарил бы ей удовольствие пальцами или ртом, быть может, отдался бы ей без остатка, трудясь над ее телом, пока она не достигнет освобождения, сам находя свою развязку где-то по пути или вовсе не находя ее, все время чувствуя, что за приливом страсти, за волной напряженного растущего возбуждения ждет пустота. Одиночество.

После, несмотря на пустоту, грызущую нутро, Элм помог бы ей одеться. У нее пылали бы щеки, а губы распухли бы от поцелуев, и лишь тогда она наконец встретила бы его взгляд. Когда Элм был моложе, ему чудилось, что именно в такие мгновения женщины видели его: не принца, не Ринэлма, а просто Элма. Элма, которому хотелось, чтобы его любили, чтобы его замечали. Вздорного, немногословного Элма.

Но теперь он знал правду – и его унижало осознание того, что он когда-то верил, будто женщины, с которыми он делил ложе, видели его настоящего. Это было не так – в основном потому, что он не позволял этому случиться. В этих женщинах он пытался отыскать самого себя, тогда как на самом деле он лишь хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на него и признал, что знает о происходившем с ним в детстве и все еще способен смотреть на него без дрожи.

Так, как это сделала Айони прошлой ночью.

Пальцы Элма судорожно сжали смятый портрет.

– Вы не обязаны это делать, мисс Ларч. – Он подпер ладонью щеку, не сводя глаз с лица Мэрибет, не обращая внимания на ее обнаженную ногу. – Добром это не кончится.

Ее улыбка увяла.

Элм мог бы и прогнать ее без лишних слов, но тревога, отпечатавшаяся на ее лице, заставила его усомниться: а ее ли это затея? Может, за ней стоит назойливая матушка или хваткий отец, вроде Тирна Хоторна.

– Вы очень красивы, – нарочито легко заметил он. – Но знайте: эти пиры – прихоть короля, не моя.

Пальцы Мэрибет разжались – ткань скользнула по ноге, скрывая нежную кожу, – и она вновь попыталась улыбнуться.

– А если я лишь хотела, чтобы вы написали мой портрет?

– В самом деле? – Элм улыбнулся ей в ответ.

– Нет… пожалуй, нет. – Она прочистила горло. – Пустая во всех отношениях затея, ведь, как я думаю, король уже выбрал для вас невесту, так же как он выбрал мисс Хоторн для Верховного принца. – Она торопливо поклонилась и вышла из библиотеки. – Доброго дня, Ваше Высочество.

Уголь выскользнул из пальцев Элма, и он выпрямился в кресле – слишком резко, так что альбом соскользнул на пол. Элм не помнил, чтобы отец выбирал Айони для Хаута, потому что король ее не выбирал. Это была сделка между ним и Тирном: Карта Кошмара в обмен на брачный контракт.

Обмен.

Элм поднялся на ноги, сунул портрет Айони в карман и направился к лестнице.

* * *

Элм нашел того, кого искал, внизу лестницы: он объявлял семьи, почтившие своим присутствием ужин в большом зале.

– Болдвин.

Королевский распорядитель Болдвин Вайбернем[12] подпрыгнул от неожиданности, едва не потеряв свои круглые очки. Элм всегда сравнивал его с кухонной крысой за его жесткие черные волосы, которые уже начинали редеть. Нос у него был под стать волосам, короткий и узкий, а очки, сидевшие на переносице, частенько были заляпаны. Язвительный, лишенный и тени чувства юмора, Болдвин был так же приятен в общении, как содержимое ночного горшка. К тому же он всегда проявлял жестокость к Эмори.

Элм презирал его.

Болдвин поправил очки и пригладил волосы.

– Принц Ринэлм, спускаетесь к ужину? Это первый пир в вашу честь.

– Нет, послушай…

Позади них уже скопилось несколько семей, ожидавших объявления. Чистейший вздор: эти глупцы десятки раз ужинали вместе, если они до сих пор не знали имен друг друга, еще один крик Болдвина едва ли исправит положение.

Но таков был обычай, и Элм был почти уверен, что Болдвин скорее сбросится с лестницы, чем нарушит традицию.

– Объявляются, – прогремел распорядитель, – лорд и леди Джунипер[13] и их дочь, мисс Айла Джунипер!

Семейство Джунипер поклонилось Элму – Айла задержала на нем пристальный взгляд – и направилось вниз по лестнице.

– Мне нужно ознакомиться с королевскими контрактами, – тихо произнес Элм. – С брачными соглашениями, заключенными за последний месяц.

– По какой-нибудь особой причине, сир? – осведомился Болдвин.

– Раз уж от меня ждут женитьбы, – ответил Элм, натянув на лицо фальшивую улыбку, – хотелось бы разобраться в деловой стороне вопроса.

Болдвин раскрыл было рот, чтобы ответить, но из-за спины Элма появилась новая семья.

– Объявляются сэр Честнат[14] и его сын Гарольд!

Честнаты поклонились. Элм ответил ленивым взмахом кисти и снова уставился на Болдвина.

– Ну же, человечек, – негромко бросил он, – где мне найти эти контракты?

– Я храню их в архивной комнате при библиотеке, сир.

– Превосходно. – Элм уже развернулся, чтобы уйти.

– Комната заперта, принц Ринэлм.

– К слову об этом, – Элм тяжело вздохнул. – Куда Рэйвин дел ключи, уезжая?

– Вы имеете в виду ваши ключи, Ваше Высочество?

– Да. Мои, чтоб им провалиться, ключи.

Болдвин прочистил горло: на подходе была очередная семья.

– Объявляются…

Элм ткнул пальцем ему в лицо:

– Ключи.

Болдвин заморгал, уставившись на палец, и на миг скосил глаза к переносице.

– Я… капитан оставил их целителю Уиллоу. Но это вовсе не дело целителя, и капитан Ю не имел права…

– Испытываешь мое терпение, распорядитель?

Болдвин потянулся к поясу, зазвенев латунью. Элм протянул ладонь и сжал пальцы вокруг железного кольца, на котором болтались десятки ключей.

– Премного благодарен.

Элм протолкался сквозь семьи, теснившиеся на площадке, не обращая внимания на то, что все глядят ему вслед. Однако радость от того, что он обескуражил Болдвина, рассеялась в тот момент, когда он добрался до архивной комнаты: он даже не догадался спросить, какой ключ ее открывает.

Десять минут спустя дверь была все еще заперта.

– Умно придумано, – пробормотал он сквозь зубы. Рэйвин наверняка знал бы, какой ключ нужен. «Что ж, славно для Рэйвена. Должно быть, приятно держать все под контролем, никогда не испытывать отцовского разочарования, никогда не выставлять себя полным ослом перед женщиной в погребе…» – крутились в голове раздраженные мысли.

Маленький латунный ключик легко вошел в скважину, и замок щелкнул, открываясь. Элм поцеловал ключ – и тут же пожалел об этом, слишком поздно вспомнив, что кольцо с ключами Болдвин носил у пояса.

Элм прокрался в комнату. Вдоль стен тянулись шкафы – целые ряды выдвижных ящиков, набитых пергаментами с королевской печатью: дарственные грамоты на земли, списки посвящений в рыцари, подробные записи о Картах Провидения с именами их обладателей и, наконец, брачные контракты, на размышления о которых Элм и пяти минут за всю свою жизнь не потратил.

Здесь их было невообразимо много – сотни, – что, впрочем, было неудивительно: люди женятся непрестанно. Но принц – Верховный принц – не «люди».

И Хаут тоже не «люди». Элму понадобилось целых две минуты, чтобы заметить в груде свитков королевскую печать, закопаться в груду пальцами – запах пергамента ударил в нос – и наконец выдернуть оттуда свиток, зацепившись взглядом за начертанное в нем имя.

Айони Хоторн.

Он пробежал свиток глазами, цепляясь за повторяющиеся слова: Карта Провидения, Хоторн, брак, наследник.

Он застыл и перечитал еще раз. И еще. С каждым прочтением уголки губ Элма поднимались все выше, пока на лице не расцвела улыбка. Он не вернул контракт к остальным. Спрятав свиток под тунику, он покинул комнату, позвякивая ключами. И, поскольку он был никудышным принцем и жалким дестриэром, Элм не запер за собой дверь.