Молчание — привычное спасение, глухая броня, куда не должны попадать ни злость, ни страх, ни донельзя острая потребность выплеснуть агрессию. Анджея сжимали, как пружину, с самого рождения. Не плачь из-за того, что отец ушел на войну. Не думай об утонувшей в метро матери, потому что тебе пора спасаться и бежать. Не ори, когда родной дядя прикладывает раскаленную железку к твоей коже. Не скули, когда на полу в вонючем вагоне отмерзают пальцы и сводит от голода кишки. И молчи: молчи, потому что ты говоришь на языке проклятых, и пока не выучишь безопасную речь, изображай немоту. Только так ты выживешь.
Ему не нужно было молчать, пока машина ехала в Хэмпстед-Гарден, но Анджей всерьез боялся, что стоить чуть отпустить внутренний контроль, всего лишь на капельку расслабить свои пожизненные тиски, и пружина выстрелит, метко прилетит отдачей в лоб наглой соплячки, и вместо защиты он ее просто придушит.
Пальцы на руле белели от напряжения, вздувались пульсирующие изнутри вены, а в голове звучал строгий, тихий голос Одноногого Бена:
«Если не сможешь справиться с этой злобой, парень, она тебя сожрет и выпотрошит. Перенаправляй ее на что-то полезное, и когда захочется снова кому-то вмазать — займи руки».
Но сейчас руки уже заняты рулем, а лучше не становилось. Педаль газа тонула в полу, несчастный мини-купер подбрасывало от скорости, с которой он летел по ночным улицам, взвизгивая тормозами на поворотах. Жутко ныли отбитые к черту ребра, липла к спине пропотевшая рубашка. Анджей вперил взгляд в дорогу и силился только не смотреть на опасливо вжавшуюся в сиденье девчонку в десятке дюймов от себя. Без понятия, было ли ей просто страшно или хоть немного стыдно за свой мерзкий шантаж, но стерва хотя бы вела себя тихо, за что уже спасибо.
Новый визг шин на повороте, руль едва не выскользнул из мокрых ладоней. Нужно выдохнуть, собраться, сдавить обратно все, что едва не выплеснулось.
Удар в челюсть, привкус крови во рту.
— Давай, скажи что-нибудь, грязный поляк! Давай, давай! Ты умеешь говорить, я слышал, как ты просил чистые штаны у миссис Дайер! Что, обмочился?!
Он встает с земли на ветренном заднем дворе приюта — до последнего надеется сбежать, залезть на старую яблоню, но ему тут же ставят подножку. Семилетний мальчуган с такой силой впечатывается носом в траву, что она забивается в рот вместе с комком влажной земли.
— Хаха! — оглушительно ржут два задиры. — Жри землю, польская свинья, а твой ужин мы заберем себе!
Пружинка разжимается с щелчком где-то в гудящем затылке. Вскочив на ноги, он кидается на ближайшего обидчика, словно побитый звереныш. Это не драка, это выживание. Кулаком, коленом, остервенело, не замечая, как второй наблюдает за этим избиением в полном шоке, а когда Анджей вцепляется зубами в ухо маленького скота, который посягнул на его ужин — его друг в ужасе верещит:
— Миссис Да-а-айер! Поляк опять свихнулся-я-я!
Льется кровь из прокушенного уха, оглушительно орет только что так нагло смеявшийся мальчишка и отчаянно пытается отстраниться, но ему уже прилетает удар в нос, следом пинок коленом под дых…
— Хватит! Хватит! — враг просит пощады, но ему уже не остановить этот поток гнева, рожденный из постоянного молчания, из ненависти и страха, из мыслей о том, что мать некому было выловить из кучи тел и похоронить как следует, ведь единственный сын сбежал с континента, спасая себя.
Она наверняка давным-давно сброшена советскими солдатами в общую могилу с какими-нибудь неопознанными бродягами, и ее светлые волосы сгнили, а мягкие руки, умеющие делать самые пышные лепешки в мире, проедены червями. Она больше не пахнет домом, теплом, печеным яблоком и смехом — только трупным, сладким смрадом, который снится ему каждую ночь.
Удар, удар, удар!
— Довольно! — в ноги умело упирается трость и так ловко давит под колени, что они подкашиваются, и Анджей падает на спину, все еще беспорядочно размахивая красными кулаками.
Из груди вышибает воздух, зато возвращается на место рассудок. Он моргает, пасмурное небо чужой ему страны кружится перед глазами, и тут сверху нависает лицо нового одноногого сторожа сиротского приюта — заросшее густой бородой с седыми волосками, покрытое глубокими бороздами морщин и худое.
Где-то рядом уже причитает и ругается миссис Дайер, осматривая раны рыдающего воспитанника. Нет сомнений, что как только с этим разберется — Анджею влетят смачные розги. Не впервой.
— Чего разлегся?! — неожиданно добродушно хмыкает сторож и протягивает ему свободную от трости будто высохшую руку, которая оказывается неожиданно сильной и рывком помогает встать. — Иди-ка со мной, парень. Кажется, тебе надо подкрутить пару шестеренок вот тут, — шутливым жестом он покручивает пальцем у виска Анджея.
Почему-то это вовсе не звучит, как наказание или насмешка. Только как искреннее понимание — впервые за долгие месяцы одиночества.
Воспоминание о Бене помогло прийти в себя. Чуть-чуть ослабла хватка на руле, и Анджей сбавил скорость с шумным выдохом. Все в порядке. На арене ради победы над тем амбалом ему чуть было не пришлось отпустить этот внутренний контроль, этого маленького дьявола на цепи. Хладнокровие далось с огромным трудом, особенно когда понял, что мерзкая девчонка его попросту надула. Ей вовсе не хотелось посмеяться над ним или проверить навыки, заставить плясать под ее дудку, как показалось сначала. Нет, она хитрее всех бесов и опаснее — настоящая дочь Гарпии, целую неделю изображавшая из себя наивного Бэмби.
Интересно, помнит ли она рождественскую ночь? Потому что Анджей узнал эти оленьи глаза в первую же минуту, а потом и голос сопоставил. Подумаешь, маска…
— Где ты была во время боя? — хрипло спросил Анджей, впервые с ней заговорив с окончания драки.
— В каком смысле? Я стояла в толпе, меня просто загородили, поэтому ты мог меня не заметить…
— Я, может, и недалекий солдатик в твоем понимании, но не полный идиот. Тебя там знают, твои дружки меня и вытолкали на арену, чтобы избавиться от слежки. Итак, расскажешь честно, где была? От твоего ответа зависит, что я скажу мисс Паттерс.
Во рту ужасно пересохло — сильно вспотев и изрядно выложившись в поединке, он до сих пор не выпил и глотка воды. Но все же четко понимал, что отчитаться перед Гарпией придется, как минимум за разбитую бровь и все кровоподтеки, которые утром станут синяками.
— Разве Элен обязательно что-то говорить? — наигранно невинно протянула Габи, заставив его сильнее сжать челюсть. — Я просто в туалет отходила. Вот уж новость.
— Долго же пришлось там провозиться…
— Несварение желудка, — не моргнула глазом эта маленькая стерва, и Анджей невольно усмехнулся.
Настырная, но глупая в своем упрямстве. Да что она знает про несварение, ей-то, небось, не приходилось жрать перемороженный гнилой картофель. Но, к счастью, злость понемногу утихла, так что когда мини-купер подкатил к коттеджу Паттерс, душить Бэмби уже не хотелось.
Анджей загнал машину в гараж, проводил подопечную до дверей в спальню, стараясь не шуметь в темном коридоре. Дождавшись, пока Габи скроется из виду, он устало привалился плечом к стене и сжал переносицу. Пить, надо спуститься на кухню за водой.
— Анджей, зайди! — вдруг раздался властный голос из-за открытой двери в конце коридора, и он ощутимо вздрогнул.
Зря понадеялся, что Гарпия давно спит: явно ждала их возвращения. Висок неприятно стягивала запекшаяся кровь, мятый и пыльный пиджак не скрывал болтающейся как попало кобуры — да, вид у него точно не для отчета. Но выбора особо не было, так что пришлось пройти в кабинет и прикрыть за собой дверь.
— Доброй ночи, полковник Паттерс, — глухо поприветствовал он, по-армейски вытянувшись и сложив руки за спиной. Ушибленные ребра жалобно заныли.
Элен развалилась на рабочем месте, изящно закинув ноги в ярко-красных туфлях на стол. В руке она вертела бокал с вином, и судя по румянцу на впалых щеках и блеску черных глаз — в бутылке мерло осталось не так много содержимого. Темно-синяя блузка на ней была расстегнута на три верхних пуговицы, обнажая ложбинку груди и золотую цепочку на шее.
— Проходи, Анджей, — кивнула она ему на стул, приставленный с противоположной к ней стороны стола, и подхватила бутылку. — Вы сегодня поздно. Бокал вина?
— Нет, спас…
— А мне кажется, тебе не помешает выпить.
Не слушая его протеста, Элен наполнила второй бокал и подвинула к нему, пока Анджей садился на стул, стараясь, чтобы ее каблуки не были направлены ему в лицо. В легком сомнении нахмурив брови, она вылила все оставшееся вино из бутылки себе и тут же отпила щедрый глоток.
— Рассказывай, немчонок, — Элен повелительно махнула рукой, и под ее пристальным, тяжелым взглядом Анджей вынужденно принял бокал. — Где гуляла моя дочь и кто тебя так разукрасил?
— Арена на Портобелло-Роуд, — не стал юлить он: будто от Гарпии могли скрыться его разбитые в хлам костяшки. — Меня буквально вытолкали на бой, а Габриэлла…
Он замялся. Пить хотелось нестерпимо, кажется, глотке уже было все равно, что в нее влить жидкого, так что Анджей опрокинул в себя терпкое мерло, не чувствуя вкуса, все разом. Теплое, обжегшее язык, оно комком спустилось в желудок и едко запекло изнутри.
— Насколько я помню, твой приказ был — следить за моей дочерью, а вовсе не махать кулаками на потеху публике, — строго заметила Элен, наблюдая за Анджеем с подозрительным прищуром.
И от ее как будто бы расположения сегодня становилось еще более не по себе. Ему упорно казалось, что он ходит по минному полю перед носом засевшего в кустах снайпера, и если только совершит лишнее движение, ляпнет что-то не то — ему сию секунду вышибут мозги.
— Знаю, полковник. Но в этом и проблема, и боюсь, она только будет усугубляться, — он принялся тщательно подбирать слова, смотря в лицо Гарпии без тени сомнений. — Габриэлла вынудила меня драться шантажом. Как вы и предсказывали, ей не по душе соглядатай: вероятно, надеется от меня избавиться таким образом. Она пригрозила обвинить меня в домогательствах, если я не выйду на арену. Я не мог предположить, поверите вы ей или мне, так что…
Элен повелительно подняла раскрытую ладонь, затыкая его на полуслове. Наконец-таки убрав ноги со стола, она села прямо и отставила бокал, зато потянулась к портсигару.
— Вечер перестает быть радостным, — протянула она, меланхолично глядя на пустую бутылку. — Плохо, очень плохо.
— Простите, плохо — что конкретно?..
Что вино кончилось?
— Что ты повелся на этот дешевый шантаж, конечно. Теперь она знает, как на тебя надавить, чтобы ты выполнял ее приказы. Но я тебе советую помнить каждую минуту: ты только мой раб, немчонок. И приказы тебе отдаю исключительно я. Мне плевать, что будет думать или говорить Габриэлла.
Холод в ее голосе заставил Анджея свести плечи, по позвонкам спустилась липкая ледяная змейка. Пока Элен поджигала сигарету, в его голове вертелись десятки вопросов, один из которых он все же решился задать:
— Могу я уточнить: значит ли это, что в случае, если Габриэлла снова решит меня шантажировать подобным образом, а после придет к вам с обвинениями в домогательствах, воровстве или выдумает нечто похуже… Вы не примете ее сторону и выслушаете правду от меня самого? У меня развязаны руки, если, к примеру, придется применить силу в следующий раз, чтобы не дать Габриэлле встретиться с газетчиками или сомнительными друзьями…
— Все верно. Мне казалось, это и так логично следует из нашего договора: твоя задача обеспечить безопасность моей дочери и мою собственную, которую она так стремится подорвать своими выходками. Если надо как следует отшлепать эту дуреху — вперед, ведь твоя рука тождественна моей собственной. — Элен снова откинулась в кресле и выпустила длинную струйку дыма. — Значит, Портобелло-Роуд…. Владелец там Питер Трентон, если мне память не изменяет. Похоже, в этом притоне происходит что-то очень-очень любопытное…
Она одной рукой открыла кожаный блокнот на столе и быстро что-то записала туда. А у Анджея буквально сигналом светофора в мозгу горело слово «отшлепать». Вот, чего и впрямь хотелось! Всыпать розг этой избалованной Бэмби, чтобы прекратила поджигать бочку, на которой сама сидит своими упругими ягодицами.
Он вспомнил, как Габи на Уимблдоне ела клубнику со сливками. Не отрывая вдохновленно светящихся глаз от корта, облизывала ложечку, а крохотная частичка ягоды осталась у нее на нижней пухлой губе. Боже, какой был бы вкус, если бы он укусил ее в тот момент? Со всей злостью на нее, на себя, на капкан, в котором оказался между чертом и глубоким синим морем. Почему-то казалось: вовсе не клубникой отдавал бы такой поцелуй, а только ядреным перцем и солью.
— Можешь идти, Анджей, — между дел бросила ему Элен, продолжая записи, зажав сигарету зубами. — Я довольна твоей службой. Продолжай, и приноси мне любую подобную новость. И новое звание я тебе гарантирую.
Он рассеянно кивнул и покинул кабинет, пребывая в легком шоке от собственных мыслей. В них происходила полная вакханалия, и жуть в том, что Гарпия сама поселила эту картинку перед его глазами. Как в следующий раз, если Бэмби снова решит его шантажировать или подставить под удар, он нагнет ее над капотом этого долбанного мини-купера, задерет подол и отшлепает по заднице: от души, чтобы взвизгивала и извивалась, а ногти царапали бордовый металл.
В брюках стало тесно, дышать — еще больнее, чем до этого, с его-то изрядно отбитыми ребрами. С трудом прочистив горло, Анджей ввалился в отведенную ему комнату и с раздражением сдернул с плеч провонявший табаком и потом пиджак. Он чувствовал, что от этих навязчивых картинок, вызывающих жар во всем теле, опасная пружинка снова накалилась, готовая оплавиться.
«Займи руки. Не можешь сделать что-то полезное — значит, делай красивое», — напомнил голос наставника, записанный на самый фундамент его «я»: того, который он отстраивал годами, слепив из беглого сына погибшего нациста уверенного в себе сержанта, не сорвавшегося на неконтролируемую агрессию ни разу за последние десять лет.
А сегодня — чуть было не подорвал этот фундамент на воздух.
Чертова Бэмби.
Маленькая стерва.
Содрав с себя и грязную рубашку, Анджей хотел было пройти в примыкающую к скромной спаленке ванную, но зачастивший пульс заставил тормознуть возле комода и мелко дрожащими пальцами открыть верхний ящик. Он не мог взять с собой из казармы много, однако пара брусков-заготовок тут были, как и начатая фигурка солдата с автоматом — с тщательно проработанным лицом, пусть тяжело было предположить, как мог выглядеть молодой Бен, когда сражался за свою страну. Когда еще имел обе ноги, а не был взят в детский приют сторожем просто из жалости к ветерану.
Анджей давно не считал себя сыном какого-то там немца, которого и не помнил толком, но был бы горд назваться сыном человека, научившего его обращаться с оружием, выпиливать фигурки из теплого дерева, говорить на английском без подозрительного акцента и главное — справляться с агрессией. Там же в ящичке мирно ждал своего часа снятый армейский жетон на традиционном зеленом шнурке — двойной вопреки всем уставам. Один его личный, а второй, с потемневшими буквами, принадлежал Бену. Ему он на том свете без надобности.
Солдатик и самодельный ножичек для резки уже привычно легли в ладони, когда в дверь настойчиво постучали. Чертыхнувшись, Анджей отложил все обратно в комод: не дадут ему сегодня покоя. В два шага вернувшись к порогу, он резко открыл дверь, от раздражения не озаботившись что-то накинуть на живописно цветущее свежими синяками тело.
— Ой, — отшатнулась Габи, едва не получив дверью по лбу.
— Чего тебе? До туалета проводить? — не смог удержаться от грубости Анджей и нервно сглотнул, когда увидел, что девчонка уже успела переодеться в шелковый розовый халат с рукавами из перьев и распустить пахнущие карамелью волосы.
Она издевается. Пока он ее мысленно нагибает над машиной, заявляется к нему в таком виде… зачем, кстати?
— Я тут… принесла аптечку, — заметно стушевавшись и опустив взгляд, Габи протянула ему белую коробку с красным крестом. — Ну, для твоей брови.
Она прятала глаза, явно не желая прямо смотреть на его обнаженный торс и украшающие его следы собственного шантажа. На долю секунды Анджею показалось, что она зашла извиниться — но увы, иллюзия быстро растаяла, когда Габи сунула ему коробочку более настойчиво.
— Держи уже. Я хочу спать, — она отвернулась и пересекла коридор.
Стискивая пальцами аптечку и смотря вслед ее маленькой фигурке, Анджей слабо улыбнулся. Да, она дочь своей матери: Гарпия не извиняется. Но эта хотя бы признает, что сделала нечто дерьмовое. Пусть пока что не вслух и даже, скорее всего, самой себе не объяснит, зачем принесла ему бинты и перекись.
Потому что ей все-таки не плевать, и это банальный стыд. Ей бы разок вправить мозги, как когда-то вправил ему самому Одноногий Бен, и глядишь — будет вполне достойный человек.
— Сладких снов, Бэмби, — ляпнул, не подумав, Анджей, когда Габи уже почти скрылась в своей комнате.
Она замерла, оглянулась — но он уже закрыл дверь и прямиком пошел в ванную. Ему действительно не помешало бы обработать висок и принять душ.
Следующие же два дня пролетели до нелепого обычно в уже знакомом Анджею распорядке. Вопреки ожиданиям, Габриэлла никак не давала понять, что вспомнила его обращение к ней в рождественскую ночь, как и не вспоминала про его синяки и произошедшее на арене. Она все так же каталась на Уимблдон, трещала там со своей рыжеволосой подружкой о женских глупостях, пила просекко, постоянно здоровалась с кучей людей, обедала в компании очередных знакомых в одном и том же простом кафетерии с неоновой вывеской «У Луиса» и периодически брала штурмом рядочки бутиков на Карнаби-стрит. Типичная беззаботная студентка на каникулах, обыденная жизнь…
И все же Анджея не переставали удивлять ее маски. Габриэлла, несомненно, обладала природным обаянием: люди к ней тянулись. С ней хотелось находиться рядом. Каждого продавца она знала по имени, а те знали ее и предлагали ей все новое и лучшее вместе с чашечкой кофе без сахара. Ни разу за неделю службы Анджей не видел, чтобы она провела хоть день в одиночестве: к ней то подходили какие-то лощеные куклы в жемчугах и золоте, но напрашивались вместе пообедать скромные однокурсницы в выцветших платьицах. Он бросил попытки запомнить всех по именам и силился хотя бы начать признавать этот хоровод по лицам.
Признаться, от того, как светло и открыто Габриэлла улыбалась всем подряд, у него самого екало в груди. Наверное до тех пор, пока не увидел разок, как она устало сгорбила плечи, едва очередная щебечущая знакомая упорхнула из-за столика в кафе. А Габриэлла тут же брезгливо отодвинула от себя блюдечко с рисовым пудингом, которым та ее угощала — сморщившись при этом так, словно ее неимоверно тошнило.
Что ж, ясно одно: искренней Бэмби не была ни с кем, кроме разве что девчонки Трентон. А еще — она терпеть не могла рисовый пудинг.
Воскресным вечером Анджей расслабленно занимался новой заготовкой, сидя в кресле у окна своей спальне: после казармы уединенный личный угол казался ему шикарным, хотя ничего особенного в серой комнатушке без штор с узкой деревянной кроватью и потертым комодом не было и в помине. Почему-то начатый им еще в первых числах июня солдатик не шел, хотя стоило успеть с ним к определенной дате. Зато хорошо выходило лицо — ножичек скользил по бруску, как по маслу, намечая разрез глаз, линию скул и длину волос. Бесконтрольно, не особо задумываясь над композицией, Анджей продолжал работу, по завету Бена занимая руки: безделье — самый быстрый путь в никуда.
Он не закрывал дверь в комнату, чтобы до ночи целиком контролировать обстановку, так что сразу увидел, когда Габи выскользнула в коридор. Да и как ее было не заметить в солнечно-желтом платье с расклешенной юбкой в складку, подчеркнутую широким алым поясом в тон ридикюля. Снова уже к темноте на улице — быстрый взгляд на наручные часы показал девять часов.
Вздохнув в ожидании очередной пакости, пришедшей в эту взбитую начесом головешку, Анджей по-армейски быстро отложил заготовку в комод, подхватил с кровати пиджак и отправился за Габи. Она, казалось, вовсе не сомневалась, что тень следует за ней, так что даже не соизволила оглянуться — привычно спустилась по лестнице, вышла на улицу и заняла пассажирское место в машине.
— «Доминион», — бросила она, как только Анджей сел за руль.
Он коротко кивнул, не скрывая облегчения. Просто кинотеатр, там точно безопаснее, чем на Портобелло-роуд. Воскресный вечер в кино — ничего ужасного, как подумалось изначально. Разве что удивил выбор места, и он все-таки решился уточнить:
— В округе по меньшей мере три хороших кинотеатра, а до Тотнем-корт-роуд не меньше шести миль…
— А мне не нужен просто хороший, «Доминион» — лучший в городе, — снисходительно фыркнула Габи и откинулась на сиденье, а после с наглой улыбочкой закинула ноги на приборную панель, и ее юбка-солнце колыхнулась вокруг бедер. — Поехали, доберман!
Анджей туго сглотнул: на долю секунды перед его глазами мелькнули подтяжки ее прозрачных чулок, плотно прилегающие к упругой коже. Ладони запекло, и он спешно положил их на руль, но заводить двигатель не стал, как можно более хмуро пробурчав:
— Убери ноги и пристегнись, или мы никуда не едем. Это не безопасно.
— «Это не безопасно», — передразнила Габи, так уморительно изобразив строгий армейский тон, что сохранять невозмутимость стало сложно. — Эх, доберман, ну какой же ты все-таки… до тошноты правильный.
Она закатила оленьи глазки, но все-таки убрала ноги с панели, и Анджей повернул ключ в зажигании. Вскоре за окнами мини-купера раскинулся вечерний Лондон: со всеми своими яркими огнями, неоновыми вывесками, ползущими по улицам словно раздутые слизни красными омнибусами и сторожащими перекрестки бобби, со стоящими на углах самых оживленных мест синими полицейскими будками…
Анджей Лондон так и не смог полюбить — слишком уж шумно. Но признаться, сегодняшний план Габриэллы на вечер его порадовал. Кино — то, что в теории могло принести удовольствие. Невольно вспоминалось, как с другими приютскими мальчишками он сбегал подсмотреть сеанс в кинотеатре под открытым небом. Полуголодные и лишенные такой роскоши сироты войны, они прятались за холмом и оттуда тайком смотрели вниз, где на заставленной автомобилями парковке люди наслаждались фильмами. Именно тогда он узнал, кто такие Мэрилин Монро и Софи Лорен, Клифт Монтгомери и Рок Хадсон. У всех этих далеких звезд была совершенно сказочная жизнь где-то там, на мутноватом черно-белом экране — это были великолепные в своей нереальности сюжеты. Миры, где добро всегда побеждает, где злодеи раскаиваются, а главный герой обязательно бравый солдат, который найдет справедливость.
В том и утопия: уже в детстве Анджей прекрасно знал, что справедливости нет, как нет и безупречных героев, которые спасут горящий к черту мир легко и задаром. Но может, именно тогда, наблюдая за теми смешными в своей праведности человечками далеко внизу, пляшущими на кадрах рябой пленки, он и решил связать себя с армией.
Героев не существует, но кто сказал, что нельзя пытаться таковым быть?..
В салоне стойко пахло женскими духами — к этому запаху Анджей уже даже привык, хотя в первые дни было тяжело. Тяжело надышаться этой прозрачной свежестью. Что бы в эти духи ни входило: то ли какие-то цветы, то ли ванильная пудра, то ли ноты весенней зелени, а может, аромат самого тела Габриэллы — сочетание скапливало слюну во рту. В понедельник, когда они впервые оказались так близко в тесном пространстве, у Анджея мутилось в голове всю дорогу до Чёрч-роуд в остром желании наклониться к сгибу шеи Бэмби и вдохнуть полной грудью, так, чтобы этот потрясающий яд просочился в самые вены.
И не сказать, что это желание стало меньше — стоя за ее креслом каждый день Уимблдонского турнира, он лишь об этом и думал. Как попробует ее нежную кожу всего чуть-чуть, на кончик языка.
Но в фильмах, которые показывали на экранах в прошлом десятилетии, Габриэллу назвали бы охраняемой жестокой Гарпией принцессой в башне, а его — жалким босоногим бродягой. А вовсе не тем принцем, который вызволит деву из лап дракона.
Спустя рекордные двадцать пять минут Анджей припарковался возле большого двухуровневого здания кинотеатра. Оно не просто выделялось, а словно владело этой улицей. Широкий фасад, облицованный гладким, почти зеркальным тёмно-синим стеклом и полированным гранитом были символами новой эпохи. Над главным входом, будто корона, парила вывеска: «DOMINION» — буквы из хромированного металла, подсвеченные изнутри мягким голубоватым неоном.
Габриэлла уверенно прошла через тяжелые вращающиеся двери, и сразу стало ясно, что она в этом огромном атриуме далеко не впервой. Анджея же буквально оглушило от какофонии голосов, стука огромных работающих механических касс, яркого света и золотого алюминия на стеновых панелях и стереофонической музыки в динамиках. Никак не выдавая дискомфорта, он продолжал следовать за Габи и анализировать обстановку, пока та покупала у элегантной кассирши в бархатной красной униформе с шапочкой три билета на громкую летнюю премьеру — почти трехчасовой американский блокбастер «Большой побег», обещавший с пестрых афиш звездный актерский состав и громкое «основано на реальных событиях».
Анджей скептически свел брови, сходу обратив внимание на карикатурную аляпистость этой картинки, которая реальностью и не пахла. Но разумеется, его мнение насчет выбора сеанса не особо кого-то могло волновать, хотя он бы с куда большим удовольствием глянул нашумевшую с начала месяца «Клеопатру», про которую слышал разговоры в казармах после выходных.
— Мы кого-то ждем? — спросил он у Габриэллы, когда та встала перед большим зеркалом в атриуме и принялась поправлять помаду, не торопясь подняться по центральной лестнице к залу, хотя до начала было меньше десяти минут.
— Да, должна подъехать Мел, — она оглянулась на вращающуюся дверь. — Но кажется, опаздывает…
Они помялись среди снующих туда-сюда посетителей кинотеатра: девушки — в лучших нарядных платьях, мужчины — в рубашках или костюмах. Выход в такое место был событием, и Анджей на секунду подумал, что в тщательно анализируемой им на предмет угрозы толпе может мелькнуть и кто-то из сослуживцев, заработавших на этот вечер отгул. Как он объяснит, куда исчез? Что парням сказал капитан Холлуэл — правду или умелую ложь? Признаваться своим в том, что стал рабом Гарпии, желания точно не возникало. Убитую репутацию не вернешь, а вот вернуть свою жизнь в свои руки вместе со свободой Анджей очень даже планировал.
Разве что, Дэниэлу бы стоило шепнуть правду, но тот уже почти месяц пропадал на задании в одной из африканских колоний, куда многих ребят сослали помогать подавлять бунты. По его шуточкам Анджей временами скучал: тот бы точно нашел слова, чтобы посмеяться над новой службой старого друга.
Наконец, видимо, смирившись, что подруга опоздала окончательно, Габриэлла обиженно надула щеки, прикупила в буфете пакетик орешков, с подозрением глянув на ароматные стаканчики с новомодной воздушной кукурузой, и поднялась на второй уровень. Пройдя тяжелые портьеры, они с Анджеем оказались в зале среди бархатных, насыщенно синих кресел. Он бегло осмотрел периметр, скорее по привычке и долгу службы, но даже ни одного подозрительного зрителя на глаза не попалось: сплошь парочки или компашки студентов, почти никого из старшего поколения. Билеты были на третий ряд, совсем близко к экрану, еще закрытому театральным занавесом цвета старого вина.
Едва Габи и Анджей заняли места, как занавес пополз вверх, открывая серебристую поверхность, готовую поглотить реальность. Погасли лампы на потолке, погружая зал в темноту, среди которой слышались шепотки публики, шорох тканей платьев и тихий хруст попкорна. Анджею не приходилось бывать в столь больших и мощно оборудованных залах, так что на первых же звуках прямо из перфорированных стен он опасливо поежился: казалось, марш заиграл повсюду вокруг него, оглушая торжественностью.
И все-таки на холме, лежа пузом прямо на траве, кино смотреть ему куда привычнее, чем в таком мягком кресле, куда проваливаешься всей задницей.
Что зрелище будет отвратительным, Анджей понял на первых кадрах, когда марш, сопровождающий приветственные красные титры с громкими фамилиями «Макквин» и «Гарнер» сменился полным, беспросветным идиотизмом картинки.
Афиша обещала художественную интерпретацию реальных событий, вот только вряд ли привезенные в концентрационный лагерь узники могли хоть когда-то выглядеть как лощеные отожравшиеся спортсмены в кожаных куртках, вальяжно разгуливающие по территории и вслух обсуждающие план побега. Анджей не выдержал и прыснул в кулак, маскируя смешок неловким кашлем: он прекрасно помнил сам, какими были люди, которые действительно выбрались из таких мест — живые трупы из костей и кожи, искалеченные снаружи и прогнившие изнутри от всех тягот плена.
Это кино просто издевалось над ужасами войны. И ладно бы, оно подавалось как комедия — нет, эти фальшивые лозунги о реалистичности…
— Семнадцать побегов? Почему это недоразумение еще дышит? — внезапно шепотом прокомментировала очередную глупость сюжета себе под нос Габи сбоку от него и бросила в рот орешек.
Анджей ошеломленно повернул голову, моргнул: она продолжала смотреть на экран с таким видом, будто ей под нос сунули тот самый рисовый пудинг. В больших карих глазах отражалась картинка из фильма, пальцы стискивали кулек арахиса, но крайняя степень скепсиса уже легла на это милое личико. И промолчать Анджей не смог:
— Может, нацистам просто нужно проложить канализацию? Они так заботливо дали узникам лопаты «для садоводства» и попросили не копать тоннель…
Габриэлла запрокинула голову и зашлась смехом: звонким, переливающимся и неприлично громким. На нее тут же со всех сторон зашикали недовольные зрители, так что она прикрыла ладонью рот, продолжая тихонько посмеиваться.
Анджей улыбнулся: не потому что смешно, а потому что заразительно до ужаса. И чувство при взгляде на хихикающую Габриэллу было такое, словно у самого щекочет в животе.
А может, фильм не так уж и плох? Как комедия.
— Черт, эти ребята точно не на курорт приехали? — продолжила Габи разносить дырявый сюжет и сама подалась чуть ближе к Анджею, наклонившись для шепотка: — У него с собой мячик и перчатка? Серьезно?
— Жаль, биту не дали — неплохой бы вышел бейсбольный матч, — приглушив голос до минимума, чтобы слышала только она, поддержал ее порыв Анджей.
Она снова прыснула со смеху, но уже предусмотрительно в кулак, и протянула ему кулек с орешками. Поколебавшись меньше пары секунд, он осторожно взял парочку и кинул в рот.
— Я, может, лично нацистов никогда не видела… Но если бы они впрямь были такими добренькими простофилями, вряд ли бы вообще началась Вторая мировая, — заметила Габи, приятно удивив способностью рассуждать и делать выводы.
Не такая уж она легкомысленная особа.
— Поверь, эти твари были куда умнее, злее и кровожаднее, — кивнул Анджей. — И точно не устраивали людям общежития с мягкими матрасами. Просто картина — дерьмо, призванное восхвалять находчивых американских офицеров.
— Да-а, это вам не Бёрт Ланкастер, — согласно протянула Габи, кивнув на главного героя, играющего мячиком перед носом надсмотрщика.
— Помнишь его капитана Валло? — без особой надежды спросил Анджей, для общего вида продолжая наблюдать за происходящим на экране, но на деле полностью занявшись интересным разговором.
— «Красный корсар», боже! — едва не подпрыгнула на сиденье Габи, и на нее снова зашикали сзади. — Ой, простите… Валло, ох, как я его обожала в детстве! Такая сказка… Я мечтала, что мой папа тоже бравый корсар, и однажды он вернется, заберет меня и…
Она осеклась и резко замолчала — даже в темноте было видно, как щеки ее вспыхнули румянцем внезапного откровения. Анджей едва удержался от того, чтобы не коснуться их кончиками пальцев — не сказать, как сильно у него отзывались подобные эмоции при просмотре старых добрых фильмов, погружающих в сказку. Фильмы прошлого десятилетия не прикрывались реалистичностью событий, зато создавали место, куда всем можно сбежать от тягот послевоенного времени.
— Каждый ребенок в сиротском приюте мечтал, чтобы Бёрт Ланкастер был его отцом, пришел и забрал на свой пиратский корабль, — только и прошептал он с толикой горечи.
Анджей знал, кто его отец. Тот самый презренный нацист, пусть и абсолютно не виноватый в том, что его призвали и напялили черную форму солдата CC. В ней же и закопали, в какой-нибудь братской могиле.
— Иногда мне кажется, что лучше бы я росла в приюте, — пробормотала Габи, откинувшись обратно на сиденье. — Чем дочерью Гарпии…
— Вряд ли бы тебе понравилось, — мрачно усмехнулся Анджей. — Там не дают горячее какао на ночь.
Она внимательно на него посмотрела — почему-то в этот момент не было никакого сомнения, что с глубоким пониманием его слов. При живой матери она не меньшая сирота, чем он. При всей диаметральной разнице их жизней казалось, что угоди Габриэлла в такое место, через которое прошел Анджей, и из нее выросла бы еще одна Элен Паттерс, способная стрелять людям в лица и сбрасывать бомбы на головы.
Похоже, человечеству очень повезло, что этой внешне невинной девочке не пришлось бороться за выживание и кусок хлеба.
Габи тряхнула головой, прервав этот затянувшийся зрительный контакт, как что-то чудовищно неуместное. Глянула на наручные часы, впервые сегодня украсившие ее тонкое запястье вместо обычных браслетов, и уставилась в экран. Приняв этот сигнал, Анджей тоже вернулся к просмотру фильма, пусть и напрочь потерял его суть, если она там, разумеется, имелась.
Прошло еще минут десять или пятнадцать, когда Габи снова заерзала на сиденье. Несколько раз поменяв позу, в конце-концов она все-таки согнулась и тихо, жалобно проскулила:
— Анджей… мне нужно выйти.
Он кивнул и поднялся следом за ней: на каждый шаг в ряду, где фыркали на очередное волнение зрители, Габи хваталась за спинки сидений. Что-то точно было не так, и это стало еще более очевидным, когда им удалось вырваться в центральный проход — Габи чуть не упала, со стоном схватившись за правый бок, и Анджей едва успел подставить ей плечо, закидывая ее руку себе на шею.
Волнение нарастало. Зрители провожали их беспокойными взглядами, а у него самого все сильнее ухало в груди. Они вышли из зала, на миг ослепнув от яркости света, и Анджей подвел несчастную стонущую девчонку к одному из бархатных диванчиков возле стены.
— Что случилось? Где болит? — спросил он, присев перед ней на корточки и пытаясь оценить степень проблемы.
— Т-тут, — Габи указала на правое подвздошье, скорчилась и снова согнулась пополам. — Черт, очень бо-о-ольно…
По ее бледным щекам покатились слезинки, окончательно Анджея напугав. Врач из него так себе, но тут и медиком быть не надо — так резко и так сильно может заболеть только воспаление аппендикса, ему доводилось видеть такое разок на службе, когда одного из солдат скрутило прямо во время марш-броска. На всякий случай он потрогал ладонью лоб Габи — холодный. Значит, время еще есть. Анализ вышел абсолютно мгновенным, и состоял только из пункта «куда ехать ближе».
— Держись, ладно? — только и бросил он, прежде чем подхватить Габи на руки и прижать к себе понадежнее. И понесся вниз по лестнице, надеясь не навернуться со ступеней.
Вряд ли когда-либо юркий мини-купер гнал по улицам быстрее. Мотор возмущенно мычал и плевался, пока Анджей вытапливал из него все соки, краем глаза посматривая, как Габриэлла корчится на сиденье, поджав под себя ноги. Искусав всю помаду на побледневших губах, она скулила как побитый щенок и жалобно охала каждый раз, когда машину слишком резко заносило на поворотах.
Твою ж мать. К такому жизнь его не готовила. Может, дурацкие орешки виноваты?
— Потерпи, мы уже почти на месте, — приговаривал Анджей, не зная, чем еще помочь ей кроме как скорее доставить в больницу.
— Больно, — снова всхлипнула Габи, жмурясь и размазывая по щекам потекшую косметику щедрыми черными полосами.
Лондон уже накрыла ночная темнота, и сквозь плотные тучи не просачивались звезды. Но света фонарей на подъездной дорожке к госпиталю было достаточно, и бросив машину как пришлось, Анджей снова подхватил Габриэллу на руки. Она ткнулась влажным носом в сгиб его шеи, кожу тут же окатило мурашками. Ее пальцы, вцепившиеся в гладкую ткань его пиджака, ощутимо дрожали.
Страх. Сейчас страх за нее точно был сильнее любых ненормальных эмоций, которые могла вызывать в нем девочка-Бэмби.
Он нес ее как можно бережнее, поддерживая под колени и напрочь игнорируя тепло ее тела. Толкнув ногой двустворчатую дверь приемного отделения, в пару шагов добрался до ждущих там каталок и положил на крайнюю Габи. Она тут же свернулась калачиком, пряча живот, и желтый подол платья печально смялся вокруг ее бедер.
— Есть тут врач, черт возьми? — крикнул он, выдавая крайнюю степень напряжения и натянутых в канаты нервов.
— Уже лечу, мистер! — отозвалась ему полненькая медсестра в белоснежном переднике и чепчике, выбегая из-за стойки ресепшн. — Что у вас случилось?
— Подозрение на аппендицит, — благодарно кивнув, он посторонился, пропуская ее к каталке.
— Ого… Лизабет, вызови в смотровую доктора Хейса! — обернувшись, крикнула медсестра и резво покатила Габриэллу вдоль коридора.
— Я буду сопровождать, — тут же вызвался Анджей, но был остановлен решительной рукой медсестры, упершейся ему в грудь.
— А вы ей кто, собственно?
— Телохранитель.
Явно не ожидавшая такого ответа медсестра растерянно похлопала глазами, ее накрашенные алым губы сложились в четкое «о». Бросив недоумевающий взгляд на скуляющую на каталке пациентку, она повернулась к спешащей на помощь коллеге в такой же беленькой форме.
— Лизабет, я что-то не пойму… Мужчина говорит, он телохранитель, но он же не родственник, так что…
— Раз не родственник — никакого присутствия в смотровой! — тут же писклявым голоском заявила вторая медсестра. — Не стой, видишь, девушке плохо? Эй, мисс, держитесь, доктор Хейс сейчас вас быстренько осмотрит…
— А вы бы лучше документы ее дали, — посоветовала ее пухлая коллега, снова взявшись за ручки каталки. — Без страховки нам ее как оформлять?
— Анджей, — вдруг тоненько позвала его с каталки Габи, и он тут же присел перед ней на корточки, чтобы ее заплаканное лицо оказалось напротив.
— Да?
— Позвони, — всхлип. — Элен. Пусть привезет, что там надо… д-документы?
— Может, я поеду сам? Так быстрее.
— Нет, — Габи панически схватила его за рукав и потянула на себя, и от отчаяния в ее тоне сперло дыхание. — Пожалуйста… Будь неподалеку. Мне так страшно…
— Все будет хорошо, это в любом случае не опасно для жизни, даже если подозрение подтвердится, — как можно более успокаивающе отозвался Анджей и, не сдержавшись, заботливо пригладил ее всклокоченные волосы. — Я буду рядом, если что-то понадобится.
— Спасибо, — Габи слабо ему улыбнулась и тут же скорчилась снова, всхлипнув в новом приступе боли.
Медсестры укатили ее вперед по коридору, и вскоре он увидел, как каталка скрылась за дверью смотровой. Тяжело выдохнув, Анджей ослабил узел галстука и направился к ресепшен. Получив разрешение персонала на звонок, он нашел в справочнике номер и набрал дом Паттерс: гудки пришлось слушать очень долго.
— Алло, — наконец, раздался достаточно раздраженный голос Элен, что удивило — обычно на звонки отвечала Нора и переадресовала на одну из двух линий в доме.
— Полковник Паттерс, добрый вечер, это Анджей. У Габриэллы подозрение на воспаление аппендицита, я отвез ее в госпиталь в Вест-Энде. Тут спрашивают документы, медицинскую страховку, — сжато и как можно более спокойно рассказал Анджей.
— Поняла, — без тени эмоции приняла его отчет Элен. — Останься с ней, я сейчас приеду.
В трубке снова раздались гудки. И все — впрочем, чего он ждал от Гарпии? Паники? Вот еще. В чем-то эта четкость приказов ему даже импонировала: не нужно было лишний раз ходить вокруг да около. Сказано — сделано.
Анджей огляделся в светлом приемном холле, пахнущим хлором и стерильностью. Персонал растворился, дневная смена явно уже закончилась, а ночная еще не вошла во вкус. Пользуясь этим, он позволил себе пройти дальше по коридору, куда увезли Габриэллу, и тормознул прямо у двери смотровой. Та была приоткрыта примерно на ладонь, видимо, впопыхах, и это позволяло слышать, что там происходило. Подглядывать Анджей себе не позволил — все-таки в этом мало этичного, пациентку наверняка уже переодели в больничную сорочку. Но слышал все прекрасно.
— … И так тоже больно? — спросил ласковый старческий голос.
— Да! Очень-очень…
— Приподнимите правую ногу, мисс. Вот так, хорошо…
— Ой! — пискнув, Габи снова громко застонала, как будто именно это от нее требовалось.
— Хмм…
— Доктор Хейс, возьмем анализы? — спросила врача Лизабет, загремев какими-то железками.
— Да, пожалуй… Не пойму, почему боль — воспаления нет, проверка на симптом Ровзинга вовсе… странная… Ладно, мисс — понаблюдаем за вами еще пару часов, но пока я не вижу показаний к операбельному вмешательству.
Раздался шлепок от снятых резиновых перчаток, и Анджей поспешил отойти обратно на пару шагов. Прислонившись спиной к стене, он задумчиво свел брови — его природное чутье, выращенное сиротским приютом и армией, тонкими лезвиями полосовало мозг.
Сомнения. Они выстроили цепочку в стройный ряд, каждую странность этого вечера. Поздний сеанс, не приехавшая подруга. Впервые — часы на запястье, на которые Габи посмотрела минут за десять до того, как начался приступ, а до этого преспокойно хихикала и хрустела арахисом.
Анджей глянул время на настенных круглых часах — десять тридцать. Отнять минуты, которые уже проведены в госпитале, отнять время дороги — и будет ровно десять ноль-ноль. Аппендициты у нас теперь воспаляются строго по часам?
Из смотровой вышел врач, пожилой мужчина в очках-половинках и белом халате. Прикрыв за собой дверь, он едва слышно шепнул пухленькой медсестре, сопровождавшей его:
— Признаться, дорогая, я почти готов утверждать, что девочка имитирует… По какой-то непонятной мне причине. С кем она приехала?
— С телохранителем, — еще тише отозвалась медсестра и взглядом указала на стоящего у стены Анджея.
— Вот как. Что ж, дождитесь, пока приедет кто-то из родственников, и направьте ко мне. Но анализы все-таки сделайте для очистки совести.
Отдав распоряжения, доктор Хейс удалился. Медсестры так и не впустили Анджея в смотровую, где оставили лежать Габриэллу, но он и не особо рвался. Злость и непонимание копились в нем, как густая накипь в кастрюле с бульоном.
Она соврала. Хуже, она устроила настоящий концерт с собой в главной роли! А как была хороша — он ведь поверил, он ведь испугался совершенно искренне! Болван!
Кулаки сжимались и разжимались, зубы скрипели. Безуспешно пытаясь понять, для чего Габи все это устроила, он устало переминался с ноги на ногу, чувствуя себя все большим дураком. Минуты тянулись бесконечно, руки мелко дрожали: злость требовала выхода, и пришлось сильно пожалеть, что с собой нет кусочка дерева и самодельного ножичка для резки. Голова гудела без возможности выплеснуть эту темную, густую и кипящую энергию хотя бы в чистку оружия: не стоило пугать вышедшую в коридор уборщицу в белом переднике, гремящую ведром на колесиках и шваброй.
И когда он уже всерьез подумывал попросить у Лизабет за стойкой ресепшн газету, чтобы убить время, в коридор влетела черной птицей в развевающемся за ней вязаном кардигане Элен.
Тормознув лишь на секунду, чтобы кинуть медсестре тонкую папку бумаг, она понеслась к Анджею. Вид у нее при этом был донельзя сосредоточенный, будто в голове строила траекторию движения мысленного «Спитфайера».
— Где Габриэлла?
Он молча указал на смотровую, и Гарпия тут же там скрылась, тщательно закрыв за собой дверь. Да уж, эта женщина просто скала. Даже он, знающий Габи всего неделю (минутная встреча на Рождество не в счет), и то успел посочувствовать ей и попереживать, а ее собственная мать и толики волнения не выказала.
Гарпия не менялась в лице и когда медсестры отправили к доктору Хейсу. Но вот вернулась она от него, окаменев еще сильнее прежнего, если такое было вообще возможно. Вновь закрылась с дочерью в смотровой, нагло вытолкала оттуда уборщицу, а после…
Отголоски криков доносились через стену. Персонал опасливо косился на дверь, не решаясь зайти и прервать разбор полетов семейки Паттерс. Анджей тоже старался не прислушиваться, но до него невольно долетали обрывки фраз.
— … Чего ты добиваешься, моего внимания?!..
— У меня правда болел живот!
— Что-то очень быстро он прошел! Решила поиздеваться?! Что, было смешно, когда мать прилетела к тебе через полгорода практически ночью?!
— А если бы я тут подохла?!
— В следующий раз правда оставлю подыхать! Знаешь притчу про мальчика и волков?..
Голоса чуть понизили децибелы, и спустя еще минуту Элен вышла из смотровой. Устало откинула назад черные взлохмаченные волосы, а затем направилась к недовольно хмурящейся Лизабет и сунула ей в нагрудный карман формы хрустящую купюру. Ногти с красным лаком ласково скользнули по белой ткани.
— Любезная, нас здесь не было. Неопознанная мисс едет домой.
— Как скажете, — выдавила из себя улыбку медсестра и отдала ей документы. — Все равно не успела оформить.
Постукав каблуками по кафелю, Элен подошла к мирно ждущему итога событий Анджею и окинула его снисходительным взглядом.
— Впрочем, а чего я ждала… К выходкам этой дряни ты явно не готов. Вези ее домой.
К особняку в Хэмпстед-Гарден они вернулись уже в глубокой темноте. Анджей ни сказал скромно и как ни в чем ни бывало сидящей рядом Габриэлле ни слова — не его это дело, для чего она вздумала стать актрисой, и все равно было горько. Выходит, и в кино, когда ему показалось, что в ней промелькнуло нечто настоящее, это была такая же лицемерная чушь, как при встрече с одногруппницей? Она способна изображать любовь даже к рисовому пудингу. А он полный дурак, раз повелся на первое же проявление расположения… понимания…
Боже, этой девчонке поможет лишь хорошая порка.
Зачем пытаться так дешево привлекать к себе внимание матери, если прекрасно знаешь, что обман вскроется, и станет лишь хуже? Анджей думал, думал, думал — до утра, практически не уснув.
И лишь утром узнал от Элен, что оказывается, Нора взяла пару дней отгула, потому что ее дочь сбила машина. А значит, вчера вечером с десяти тридцати как минимум час дома не было ни души.