Когда слишком сильно раскачиваешься на качелях, есть такой короткий момент в критической точке амплитуды: не чувствуешь ни собственного веса, ни опоры под собой, лишь потерянный контроль и остановка вдоха. Если такой миг занимает долю секунды — он даже приятен. Не успеваешь испугаться по-настоящему. Но жить в этой подвешенной невесомости три дня не пожелаешь и врагу.

Что-то бесконечно происходило вокруг, превращаясь для Габи в смазанное пятно и далекие разговоры. Она будто впала в транс, осталась в той минуте, когда мама умирала у нее на руках, и не могла проснуться. Через этот мутный фильтр отложилось, как Анджей оттаскивал ее от тела, чтобы дать дорогу бригаде скорой. Как засунул ее в душ и сам отмывал с нее кровь, а потом напичкал успокоительным, завернул в одеяло и баюкал, пока она не провалилась в подобие сна. Первый день из памяти будто вычеркнуло. На второй пришлось включаться в не самые приятные хлопоты.

Показания в полиции Габи давала как сомнамбула. И сколько бы раз лысоватый инспектор не выразил соболезнования и не заверил, что Нейт теперь выйдет из тюрьмы очень нескоро — на все это было невыразимо плевать. Она знала, кто виноват на самом деле. Кто показал убийце дорогу в дом, из-за кого вообще Коулман нацелился именно на Элен, а не на других кандидатов в парламент.

И даже если бы в доме не были завешаны все зеркала, смотреть на свое отражение Габи все равно не смогла бы.

Солнце припекало спину через траурное глухое платье и черную шляпку с вуалью, которая удачно скрывала опухшее лицо и покрасневшие глаза. Народа на Бруквудском кладбище собралось много: почтить память героини войны пришли и ее бывшие соратники в кителях летчиков, и бывалые генералы, и министры, и совет директоров компании, и множественные деловые партнеры. Все они строили скорбные мины, пока зачитывал молитву над гробом священник, и наверное, лишь в тихий плач Норы Габи действительно верила.

Для Лондона это просто необходимая, неприятная церемония. Благо, хотя бы в ее организацию не пришлось включаться по-настоящему: Анджей обо всем договаривался сам и взял на себя буквально все нюансы. Да, в ритуальном бюро Габи вынужденно показалась, но какое счастье, что она не отвечала на вопросы про количество цветов, сорт закусок на поминальном фуршете, материал обивки в последнем ложе Элен или выбор ее последнего наряда. Над последним, кстати, думать и нет необходимости: вряд ли могло быть что-то уместнее, чем темно-синий военный китель со всеми регалиями, медалями и погонами.

На шоколадно-коричневом дереве лежал флаг Великобритании. Раздался залп из ружей, и Габи вздрогнула всем телом, непроизвольно хватаясь за руку Анджея. Он был настолько рядом все эти дни, что казалось, без него не получится сделать и шаг, как инвалиду без костыля. Слез уже не осталось, глаза словно высохли, и теперь их только сухо жгло изнутри.

Элен будто спала, и ее черные волосы аккуратно лежали на белой подушечке, выбиваясь из-под пилотки летчицы. Она больше не казалась ни грозной, ни великой — а Габи все еще не могла на нее смотреть. Половину жизни она изо всех сил стремилась завоевать любовь этой женщины. Быть ее достойной, заслужить ее внимание и поощрение. Вторую половину — когда поняла, что это невозможно — Габи шла наперекор матери все с той же целью. Чтобы та ее увидела. Теперь, зная все причины этой нелюбви, не получалось продолжать винить Элен. Но не получалось и скорбеть, как положено дочери. Только молча наблюдать, как два солдата медленно закрывали крышку гроба, навсегда спрятав небо от несокрушимой Гарпии.

Критическая точка амплитуды, невесомость, пустота там, где были цели, стремления, планы. Все они заканчивались на матери, не давая и задуматься: что ты сама представляешь из себя. Чего хочешь, какой видишь себя в отрыве от нее. Детские амбиции о политической карьере? Какой в них смысл, если Элен больше нет, и никто не стоит на другой стороне баррикады. Без глобального итога, к которому шла с самого детства — добиться если не любви, так хоть уважения от матери — все потеряло смысл. Каждый вдох.

Только вина продолжала давить грудь, сжимать тисками легкие. В конечном счете, Элен сгубила именно дочь. Ее проигранная битва. И пока священник приглашал всех присутствующих на прощание, Габриэлла невольно скользнула взглядом по лицам гостей. Они смотрели именно на нее: министры, бизнес-партнеры, военные… И то были хищные глаза голодных волков. В ней, девчушке, жмущейся к своему телохранителю, как к единственному якорю, они видели добычу. Беззащитную, неопытную, жалкую. Птенца, которого они растерзают, как только тело его крылатой наседки скроется под землей.

Габи сухо сглотнула, приняла от Анджея букет алых роз. Первой попрощаться полагается ей. Распрямив плечи, она подошла к готовому опуститься гробу и положила ладонь на нагретое солнцем дерево.

«Мне уже поздно просить прощения», — мысленно обратилась она к Элен, представив ее перед собой такой, какой она была: властной, безупречной и держащей в страхе всех стервятников. — «Ты уже этого не услышишь, да тебе и не нужно мое раскаяние. Но это нужно мне, поэтому… я прощаю тебя. За все. И клянусь: я сохраню все, что было для тебя важно».

Только с этим обещанием наконец-то получилось вдохнуть полной грудью, впервые за три дня. Обрести смысл. Увидеть яркий солнечный луч, скользнувший по полированной крышке гроба, и положить сверху розы. Осознать, что не успела сказать матери так много, и явно еще больше — не услышала. Они только начали путь из вечного противостояния к пониманию, который оборвался слишком быстро. Всегда казалось, что для этого тяжелого разговора будет лучший день, лучший момент: вечер, когда они сядут с бутылкой вина, изольют друг другу душу и обнимутся впервые за двадцать лет. А теперь ничего не изменить, осталось просто отпустить Элен в ее последний полет.

«Все можно исправить, пока на гроб не упала земля…»

Сначала посыпались розы. Все присутствующие кидали цветы, подходили к Габриэлле с чередой дежурных соболезнований. Она кивала, пожимала руки незнакомцев, и постоянное ощущение опоры за спиной в виде играющего роль телохранителя Анджея придавало сил держаться на ногах. Наконец, поток людей иссяк, но стоило Габи уже решить, что церемония окончена, как перед ней показался пожилой усатый мужчина в зеленом кителе с золотыми погонами.

— Мои соболезнования, мисс Паттерс, — встав по-военному прямо, хмуро кивнул он. — Нам всем будет не хватать столь решительной особы, какой была ваша мать.

— Спасибо, генерал Тобайл, — признала в нем Габи старого маминого покровителя.

— Если вы не против, мы можем отойти для небольшой приватной беседы? — попросил генерал, посторонившись и указав на дорожку, вьющуюся меж рядов надгробий и зелени тисов.

Габи машинально оглянулась на Анджея, и он последовал за ними, держась на небольшом расстоянии позади.

— Надеюсь, вас не смущает охрана, — пробормотала она. — После случившегося… Я еще не чувствую себя в безопасности.

— Понимаю, разумеется, — мирно согласился Тобайл, шагая рядом с ней с заведенными за спину руками. — Я сам выделил этого солдата по личной просьбе Элен, когда она попросила для себя охрану перед выборами. Жаль, он не справился со своей боевой задачей.

Габи постаралась скрыть удивление — едва ли не первая эмоция в оттаявших после нескольких дней онемения нервных окончаниях. Элен просила Анджея… для себя, не для дочери?

— Думаю, не стоит его винить, учитывая обстоятельства — Нейт ворвался среди ночи в ее кабинет, когда ничто не должно было угрожать, — попробовала Габи совладать с собой и сделать вид, будто была в курсе такого поворота.

— И все же жаль, что даже такие методы, как личная охрана, не помогли, — Тобайл по-настоящему грустно опустил голову, и его пышные усы как будто поникли. — Мне будет не хватать наших с Элен бесед. Восхищался ее подвигами и деловой хваткой в одинаковой степени. Поэтому первое, что я хотел бы вам сказать, мисс Паттерс: вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку. Если угодно, считайте меня своим покровителем.

Габриэлла настороженно свела вместе плечи — пусть тон генерала оставался ровным и твердым, ей такое слово совсем не понравилось.

— Простите, но я откажусь, генерал. При всем уважении — мне не хочется ходить у вас в должниках.

«Или, чего хуже, в молоденьких любовницах», — противную мысль она проглотила вместе с легкой горечью.

— Вы истинная дочь своей матери, — Тобайл даже слабо улыбнулся, явно ощутив, что она имеет ввиду. — Но это я — должник Элен. Она спасла мне жизнь на поле боя, когда я еще был молодым капитаном… Наша дружба с ней всегда была исключительно платонической, но при этом нерушимой. И я не намерен забывать о своем долге теперь, когда вы столь уязвимы. Если угодно — у вас появился заботливый дедушка, к которому можно обратиться по любому вопросу.

— Это очень… мило с вашей стороны, — несмотря на эти заверения, Габи не могла отделаться от ощущения, что «внучкой» планируется помыкать.

— Вижу, вы мне не доверяете, — вздохнул генерал. — Что ж, будем выстраивать это доверие с нуля. И мне жаль вам сообщать, но первая новость от меня будет не самой приятной. Послезавтра вас хотят видеть в Вестминстере.

— Что? Меня? С чего вдруг?

— Унаследованная вами компания не первый год является главным поставщиком всех военных истребителей страны, мисс Паттерс. Напрямую влияет на безопасность Великобритании. Разумеется, высшие чины хотят вас увидеть и познакомиться. Это не официальное заседание, скорее, собрание горстки заинтересованных лиц, включая, конечно, премьера Макмиллана.

— И что же… хотят эти чиновники? Чтобы я дала им гарантии на стабильность бизнеса, которым еще и не начала заниматься? — Габи ошарашенно похлопала глазами.

Слишком быстро, никакой раскачки, ни дня. Никто ей не даст взлетную полосу: или ты стартуешь с места, или освобождаешь аэродром.

— Официально — да, они хотят подтверждения, что курс у «Эйлайн механикал» прежний, — генерал словно и не уловил легкой паники в голосе собеседницы, спокойно поясняя: — Но я подскажу вам реальный повод для этого вызова. Вас хотят пощупать. Увидеть именно сейчас, когда вы еще носите траур, и проверить, насколько толста эта шкура. Выдерживаете ли вы стресс. Есть ли у вас характер, а у компании — все такой же решительный капитан, которому нипочем конкуренты. Перед министрами вам не нужно приводить статистику или пояснять ценообразование… В конце концов, «Дэйли Миррор» уже опубликовало все опровержения на клевету и будет выплачивать вам компенсацию по иску. Ваша цель сейчас — заявить о себе. Твердо и жестко, не склоняя головы перед привыкшими к лизоблюству чинарями. Показать позицию. Как думаете, справитесь?

Он остановился у скамейки под тенью вяза и развернулся. Косматые седые брови сурово сошлись на переносице, когда он выжидательно посмотрел на Габи.

— Я поняла, генерал, — как можно увереннее вздернула она подбородок. — Кажется, у меня найдется, что сказать этим важным шишкам.

Где-то глубоко внутри, где казалось, потерялся весь интерес к жизни, слабо трепыхнулось нечто искрящее, словно перевернули угли в потухшем костре. Колкое, яркое. Азарт.

Такая возможность. Она и не мечтала… А теперь с ней будут говорить самые главные люди страны.

— Что ж, вижу, вы меня услышали, — генерал довольно улыбнулся и вдруг перевел взгляд за спину Габи, где все такой же молчаливой скалой стоял Анджей. — Раз вверенный вам объект для охраны больше не существует, вас ждут в расположении части, сержант Мицкевич. Сопроводите сегодня мисс Паттерс, а к утру поступаете обратно в роту капитана Холлуэла. Он с бойцами как раз готовится сопровождать делегацию в Северную Родезию — наши политики будут договариваться о переходе региона в независимый статус как члена Содружества. Даже завидую: хоть погреетесь после столь отвратительно дождливого лета.

— Есть, сэр, — четко принял приказ Анджей, вытянувшись в стойку «смирно».

И даже если бы у Габриэллы нашлись аргументы — вряд ли в армии уместны хоть какие-то возражения.

* * *

Особняк в Хэмпстед-Гарден наконец-то затих. Разъехались все сочувствующие гости, одним из которых стал коротышка-адвокат, вручивший Габи папку с завещанием. Публичного зачтения не требовалось: иных родственников, кроме дочери, Элен не имела, а ее последняя воля звучала предельно четко. Все — Габриэлле. Никаких напутствий, условий, прощальных писем: только короткая приписка с кодом от сейфа. Впрочем, последнее, чего Габи могла бы ждать от матери — сентиментальные послания с того света.

За окном уже краснел закат, когда наконец-то появилась возможность остаться одной и зайти в кабинет на втором этаже. Анджей внизу провожал последних гостей, и даже ходить без него по собственному дому было странно. Она так привыкла к этой теплой, надежной тени, что без нее чувствовала себя голой.

Последнее, что могло бы его удержать, тот нюанс, о котором не знал генерал Тобайл… Именно за ним Габриэлла полезла в спрятанный в шкафу сейф, всеми силами игнорируя темное пятно на паркете у стола, которое уже не выведется никогда.

Контракт нашелся сразу, поверх всего остального вороха бумаг, денег и выцветших фронтовых фотографий на фоне самолетов. Габи быстро вчиталась в строчки и в напряжении закусила губу. До дня выборов, до самого начала сентября Анджей являлся имуществом Элен. И перешел по наследству, как и все остальное.

Столько вариантов.

Не дать ему вернуться в армию, пользуясь этой бумагой и ее условиями — и до осени он будет принадлежать ей. Или приказать проигнорировать распоряжение генерала, бросить армию — и раб не посмеет ослушаться. Будет обязан это сделать. Габи держала в руках саму человеческую жизнь, и именно ту, которая ей нужнее всех прочих. Она могла бы поступить как Элен. Приказывать и принуждать. Сломать и обезоружить. Насиловать волю.

Но вместо этого Габриэлла зажмурилась, не давая себе отступить, и решительно порвала чертов листок пополам. Бумага приятно хрустела, рвалась все мельче под ее пальцами, пока на стала горсткой бесполезных обрывков, полетевших к мыскам черных туфель.

Ничего на свете сейчас Габи не хотела так же сильно, как остаться рядом с Анджеем навсегда. Ничего более неправильного и жестокого невозможно представить. Его уже выдернули из размеренной жизни, которую он строил годами по кирпичику. И если ей, Габи, все доставалось само: образование, достаток, беззаботная юность, бизнес… То Анджей лез с низов сам. Переборов агрессию, закопав травмы детства, изучая с нуля чужой язык в незнакомой стране, терпя удары розгами — он сумел ступить на свой путь, начать карьеру, получить достойное звание. Элен уже совершила насилие, когда вторглась в чужие планы и принялась играть человеческой судьбой. Двойное насилие — если вспомнить о том, что именно она его заставляла делать.

Нет. Не вспоминать. Это уже неважно.

А вот вернуть Анджею право на самого себя нужно было прямо сейчас. Никто не должен носить цепи, и это Габриэлла знала точно. Окно кабинета все еще было разбито, Нора лишь убрала осколки и сняла испорченную штору. Выглянув через дыру во внутренний двор, Габи увидела стоящих у беседки Анджея и Дэниэла. Они о чем-то негромко говорили, после чего пожали руки и разошлись.

Если Дэниэл был последним сегодняшним гостем, то уже некуда тянуть. Габи направилась в коридор и к лестнице, на ходу вытягивая из тугого пучка на голове шпильки. Хотелось хоть немного ослабить это давление на виски. Вырвавшись на свободу, пряди завитками упали на плечи.

В гостиной хозяйничала Нора, собирая пустые бокалы со всех горизонтальных поверхностей на поднос.

— Нора, иди домой, отдыхай сегодня, — глухо велела ей Габи. — Ты ведь тоже устала.

— Да я как-то… машинально, — Нора всхлипнула и поставила поднос на журнальный столик. — Вам лучше, мисс Паттерс? Я так за вас переживала эти дни…

— Спасибо, дорогая. Я и правда… немного пришла в себя, — Габи выдавила подобие улыбки. — Уберешь все это завтра. И обещаю, утром мы с тобой сядем и обсудим твою работу здесь. Для тебя не должно ничего измениться ни по жалованью, ни по рабочим часам. Если, конечно, ты еще хочешь…

— О, да, мисс Паттерс, — Нора стерла слезу с щеки. — Конечно, я бы хотела остаться у вас. Хоть мне и будет очень не хватать мисс Элен.

— Значит, до завтра.

Попрощавшись с прислугой, Габриэлла продолжила путь во двор. Прошла мимо кустов гортензии, обогнула распустившиеся розы. С приходящим садовником тоже придется перезаключить договор на новое имя. А сколько же подобных нюансов в фирме? Страшно представить. Но еще страшнее было дойти до беседки и увидеть в ней Анджея, который сидел на лавочке и задумчиво вертел в пальцах свой нож для резки по дереву. У него не было никаких заготовок в руках, и в итоге он просто воткнул лезвие в одну из стоек беседки и устало провел рукой по волосам.

— Я думала, ты уже собираешь вещи, — прокомментировала Габи, стараясь, чтобы ее голос звучал по-прежнему: бодро, звонко, с вызовом. Но вместо этого получалась лишь незнакомая хрипотца.

Слишком много невыплаканных слез в горле, на которые не осталось сил.

Анджей вскинул на нее растерянный взгляд, и его лицо тут же преобразилось — из сурового и печального в будто освещенное вставшей звездой. Боже, как же ей будет не хватать этого открытого обожания. Чувства, что ты — центр чьего-то мира.

— Иди-ка сюда, Бэмби, — ласково позвал он, раскинув руки. — Кажется, нам надо поговорить.

От такого предложения сложно отказаться. Габи послушно скользнула к нему на колени и прижалась к крепкому телу в белой рубашке, положила голову на плечо. Ее тут же обняли в ответ, и от потрясающей цельности, которую дарил Анджей своим теплом, хотелось жалобно хныкать и умолять не уходить. Цепляться за него всеми коготками, как котенок.

Нет. Она не маленькая девочка, которой обязательно нужно на ручки. Больше нет.

— Как ты? — тихо спросил Анджей, мимолетно поцеловав ее в висок. — Кажешься… немного воспрявшей духом, или я ошибаюсь?

— У меня нет времени на раскачку, — хмыкнула она. — Я бы с радостью пролежала в постели еще неделю или напилась до потери чувств. Но ты сам слышал: послезавтра мне выступать в Вестминстере. Они хотят увидеть мой характер, представляешь?

— Покажи этим шишкам настоящую Паттерс, и я бедолагам не позавидую.

Ему все-таки удалось невозможное: выдавить из Габи искреннюю улыбку. Она прикрыла веки, невольно ластясь к нему, как к последнему источнику радости и света, слепо запустила пальцы в его белые волосы. Только сейчас пришло понимание, чем же на самом деле пахла кожа Анджея, прямо вот тут, в сгибе шеи. Не лимонным одеколоном, не терпкостью мужчины. Счастьем.

— Анджей, — шепотом выдохнула Габи, смакуя его имя на языке, пока есть возможность. Обреченность нависла под крышей беседки, словно невидимая грозовая туча.

— Я здесь, моя Лорелея. Всегда твой, — его ладонь на ее бедре сжалась в кулак. — Ты меня унаследовала, ведь так?

— И уже порвала твой контракт.

Габи моментально ощутила, как его секунду назад расслабленное тело напряглось. Она нехотя подняла голову с плеча Анджея, чтобы встретиться с ним взглядом, уловить его недоумение и тут же коротко прижаться щекой к его щеке. Внутри что-то отчаянно дрожало, когда она зашептала, боясь не успеть объясниться: боже, ведь теперь ей так очевидно, что времени всегда чертовски мало! Если хочешь что-то сказать — говори сейчас, не потом, не завтра, а как можно скорее!

— Анджей, я не буду тобой владеть, не буду тебя никогда ни к чему принуждать. Я не Элен, чтобы цепями тащить тебя в свою постель. Ты свободен, и только тебе самому решать, что ты будешь делать дальше. Ты столько лет положил на то, чтобы быть солдатом своей страны: ты уже для меня герой, и всегда им будешь. Я не отниму у тебя твою жизнь и не дам прогибать ее под меня. Потому что я люблю тебя, безумно люблю, и хочу, чтобы ты был счастлив. Достигал своих целей, шел к своим мечтам, а не моим. Мне не нужен раб. Мне нужен ты, такой, какой есть, каким ты сделал себя сам.

Габи задохнулась, теряя слова. А Анджей уже целовал ее раскрасневшиеся щеки, с такой невозможной нежностью, что кожу покрыли мурашки. Он скользнул к губам, но коснулся лишь самого уголка, а после немного отстранился, чтобы провести кончиками пальцев вдоль скулы. В его низком голосе прорезалось нечто глубинно-искреннее, абсолютно неземное благоговение:

— Габриэлла… Ты самое невероятное создание на земле. Никогда не меняйся, слышишь? Потому что ты совершенна. И я люблю тебя именно такой. Моей Лорелеей, которая решила меня отпустить… Одно не могу понять: что значат твои слова про Элен и постель?

Габи вздрогнула, опуская взгляд, и ее ресницы затрепетали.

— Я все знаю, тебе не нужно оправдываться. Она приказала… ты не мог отказать. Это уже не имеет никакого…

Анджей горько усмехнулся и приподнял ее голову за подбородок, заставляя снова смотреть на себя. Она несколько раз моргнула, но нет — в серых глазах и впрямь читался укор.

— Так вот, почему ты тогда отстранилась… Черт возьми, Габи: у нас ничего не было. Элен просто меня проверяла. Оказывается, она даже планировала, что мы с тобой можем сойтись… Я отказался подчиниться и предавать тебя, и ей это очень понравилось. Она ведь… и правда хотела, чтобы ты была счастливой. Своим, странным способом, но Элен любила тебя и заботилась о твоем благе.

Габи в растерянности приоткрыла рот, боясь в это поверить. Неужели и правда — она все придумала? А мама… Мама и впрямь пыталась подарить ей именно это — мужчину, который укажет правильный путь? Станет нужным, как воздух. Безумие какое-то.

— Я же… видела, как ты шел от нее, — рассеянно пробормотала Габи уже без малейшей уверенности.

— И тебе надо было просто открыть дверь и спросить прямо, что происходит, — Анджей тяжело вздохнул и с грустной улыбкой пропустил прядь ее волос через пальцы. — Бэмби… Ты все еще глупый олененок. Неужели ты допускала мысль, что я тебя могу предать? Еще и вот так, с твоей матерью. Да даже если бы это было всерьез — я бы лучше отсидел срок за неисполнение приказа.

Габи в раскаянии спрятала лицо у него на груди, обняла его покрепче. Какая же это была глупость. Они могли поговорить сразу, и не было бы стольких переживаний зазря. Как и необоснованной злости на Элен.

— Поругай меня еще, — смешно попросила Габи. — Я такая дура.

— Нет, ты просто еще… немного не доросла. Помнится, не так давно на этом самом месте я говорил, что никогда не смогу тебе доверять, — у Анджея вырвался глухой смешок над самим собой. — Но ирония в том, что как раз я готов тебе верить. Но ты… еще нет. Габи, я всегда выберу тебя. Если ты даешь мне свободу — я выбираю остаться твоим. Но боюсь, что сейчас… я не должен тебе мешать.

— Что ты имеешь ввиду?

— Что тебе не нужна тень за спиной. Я не человек бизнеса, а на постоянной основе ходить за тобой телохранителем — несусветная чушь. Да, если ты сейчас попросишь, если скажешь, что не справишься без меня, и я нужен рядом — я завтра подам капитану Холлуэлу рапорт об увольнении. И назад дороги не будет. Но если ты всерьез хочешь, чтобы я остался собой и продолжал идти к своим целям… Быть достойным дочери Гарпии…

Он не договорил, только его ладонь в немой безысходности скользнула по ее спине, больше не прижимая Габи поближе. Она зажмурилась, пытаясь разбудить в себе протест, сделать, как он сказал: попросить его остаться. Но сколь бы внутри нее не рвалось на части сердце, в глубине души она признавала правоту каждого слова.

Она не должна вечно оставаться ребенком, полагаться на кого-то, не умея решать все самой. Превращать Анджея в свой костыль — это тоже рабство. Он достоин большего. Она шла на этот разговор с намерением его освободить, значит, это и остается закончить.

— Привези мне сувенир из Северной Родезии, — прошептала Габи, поставив эту точку. — И не обгори на солнце.

Анджей зарылся носом в ее растрепанные волосы, шумно втянул воздух, как если бы хотел пропитаться ее запахом, запомнить. И тут же оторвался, выпуская ее из объятий. Габи оставила мимолетный поцелуй на его подбородке и встала, сразу ощутив, как без тепла мужского тела ее обдало вечерним ветерком.

— Я не знаю, сколько займет эта командировка, — Анджей поднялся со скамейки и, забрав нож, последовал вместе с ней в дом. — Дэниэл говорит, меньше, чем на полгода, можно и не рассчитывать.

— Значит, я буду ждать тебя, сколько понадобится, — Габи уверенно приняла его протянутую руку и переплела с ним пальцы.

— Я не хочу, чтобы ты жила вечными ожиданиями. Появится на горизонте настоящий принц, и вся интрижка с телохранителем быстро забудется…

Вот тут нервы все-таки сдали, и Габи от души стукнула его кулаком в плечо.

— Ауч! — притворно возмутился Анджей, потирая место удара с тихой улыбкой.

— Заткнись, доберман, — настоятельно порекомендовала ему Габи, уверенно зашагав вперед него по тропинке и продолжая недовольно бубнить себе под нос: — А то устрою тебе… интрижку.

Внутри клокотало от возмущения: хорошего же он о ней мнения. Впрочем, это достойный ответ на ее мысли о его измене. Что заслужила, то и получила. Он и правда думает, что для нее все это было просто так, и как только он выйдет из этого дома — она забудет их связь, забудет его пронзительные глаза и то, какой вкус у его кожи. Ну и кто из них дурак…

А может, это он был бы рад забыть и вычеркнуть. Нет уж: вот, чего Габи точно не собиралась позволять. Вернувшись в дом, она сразу исчезла в своей комнате, хотя всеми фибрами чувствовала, что Анджей ждал иного. Но ни слова ни сказал, лишь усмехнулся ей вслед.

Ей нужна всего минутка. Выпутаться из черного платья, пропитанного кладбищенской пылью. Наскоро ополоснуться и набросить на голое тело халат, а после уверенно выйти обратно в коридор.

Анджей даже не закрывал дверь напротив. В его ванной шумела вода — похоже, его алгоритм действий был в точности такой же. Габи довольно улыбнулась, ступая в его комнату без сомнения, что ее ждут.

Неважно, насколько они расстаются. Но каждый день их разлуки ее доберман будет видеть во снах свою Лорелею, помнить только ее — и она сделает для этого все. Отбросит халат на стул, пройдет в ванную, где витают пары от теплой воды. Осторожно отодвинет штору душевой, за которой видится стоящий спиной к двери Анджей. Шагнет к нему через бортик и кончиками пальцев проведет по выпуклым белым следам на его мокрой коже. А после на томном сладком выдохе прижмется к нему всем телом, обвивая руками мускулистый торс.

Анджея явно не удивило, что она пришла. Продолжая стоять под струями воды, он опустил взгляд на слепо гуляющие по его груди ладони и с насмешкой сказал:

— Я уже подумал, что ты решила терять наше время впустую.

— Скорее, ты думаешь, что как только за тобой закроется дверь, я тут же найду тебе замену, — недовольно протянула Габи, при этом спускаясь касаниями все ниже, вжимаясь в его спину настойчивее. Ощущение приятного рельефа пресса под ее пальцами уже понемногу туманило голову. — А может, тебе самому хочется… разойтись без обязательств?

Анджей перехватил ее руки, дошедшие до подвздошья, и вдруг развернулся, а в следующий момент резко вжал Габи в стену душевой. От неожиданности она приоткрыла рот, а от того, как жадно и жарко буравил ее взглядом Анджей, перехватило дыхание. Вода текла с его подбородка, блеском подчеркивала мышцы плеч.

— Запомни, Бэмби: для меня не существует других. Только ты. И на эту ночь… ты моя, — он так решительно и даже немного грубо смял ее губы, что не осталось возможности на ответ.

«Не только на эту ночь», — мысль моментально растворилась под напором Анджея, в котором сквозило отчаяние. Неизбежность разлуки нависла над ними как огромный невидимый секундомер, отсчитывающий время до рассвета. И терять его на разговоры больше не хотелось.

Отвечать на поцелуй, развязный и влажный, сталкиваясь языками. Ухватиться за мужские плечи, чтобы не упасть на скользком от воды кафеле. Задрожать от восторга, когда ладонь Анджея ляжет на ее бедро, собственнически погладит его и сожмет в отчетливом нетерпении. И таять от ощущения нужности, от потребности друг в друге, которая обоих сводила с ума.

Теплая вода уносила в слив все сомнения, горечь и сожаления. Осталась лишь оголенная необходимость чувствовать Анджея всем телом. Габи закинула ногу ему на поясницу, не боясь упасть — он и так фактически держал ее на весу одной рукой, второй изучая манящие изгибы. Его губы переместились на шею Габи, влажно прошлись вдоль яремной вены, и она прикрыла веки, покоряясь прошедшей по позвонкам волне слабости. Мягкой, томящей, неизбежной как лавина, от которой так приятно сжималось внизу живота.

Она его не отпустит. Нет-нет, как подобное вообще могло прийти в голову… Никто в здравом уме не откажется добровольно от этого чистого, незамутненного наслаждения, когда между ног касаются столь уверенно, с полным пониманием, как вырвать из Габи первый скулящий стон. Как моментально распалить ее до предела, властным надавливающим движением размазав влагу по пульсирующему комочку нервов. Как закинуть Габи на себя и толкнуться внутрь, заставляя впиваться ногтями в мужские лопатки и задыхаться ощущением этой предельной наполненности, принадлежности.

— Анджей, — жалобно выдохнула она ему на ухо, содрогаясь и сжимая его собой все теснее, пока он дал ей секунду — вспомнить, каково это, чувствовать его в себе целиком.

— Хочу запомнить каждый твой стон…

Его низкий голос окрасился хриплыми, надрывными нотами. Они снова сплелись в поцелуе, столь глубоком и неконтролируемом, как будто оба хотели стать неделимым целым. И продолжая ловить сгорающие глотки воздуха друг из друга, синхронно двигались в общем ритме. Плавном, чтобы прочувствовать каждую секунду, чтобы от того, каким плотным и жарким было это слияние, оба теряли контроль, а вода будто испарялась с кожи, становясь густым паром.

Пальцы Анджея непозволительно сильно впивались в ягодицы Габи, ускоряя темп и вышибая из нее жалобные стоны на каждый новый толчок. Она откинула на стену голову, пытаясь найти кислород, и Анджей тут же прильнул к ее горлу, целуя и прикусывая тонкую кожу. Острые вспышки, тот самый нужный экстаз от легкой боли — и по ногам прошла судорога, стянулась в животе и разнеслась по телу одуряющей дрожью.

— Да! — Габи вскрикнула, не в силах сдержать в себе обуревающие ее чувства, а после даже захныкала от того, насколько же это было прекрасно. — Да, да, даа…

Анджей сорвал ее последний крик губами, а после сам сдавленно простонал, успев покинуть ее тело перед завершением. Теплая влага дорожками стекала по внутренней стороне бедер, а Габи безумно улыбалась, уровнив голову на плечо Анджея. Пыталась отдышаться и снова найти единственно нужные губы, слизать с них отголоски момента общей разрядки. Сладкие конвульсии казались общими.

— Черт возьми, Габриэлла… Почему ты такая… — слово не подобралось, и Анджей снова принялся целовать ее шею, быстро, беспорядочно, без шанса насытиться. — Потрясающая. Как будто созданная для меня…

— Может… может, так оно и есть, — выдохнула Габи, закрыв глаза и упиваясь его ласками, которые как будто не собирались заканчиваться.

«Может, мама слышала пение ангелов, когда выбрала именно тебя», — подумалось ей с легким налетом грусти.

Несколько минут спустя они уже сидели на ее постели лицом друг к другу, плотно переплетаясь ногами. Анджей промакивал волосы Габи полотенцем, и делал это с таким серьезным выражением лица, словно ему доверили нечто бесконечно ценное и хрупкое. А она наблюдала за ним. Фиксировала в памяти каждую деталь: точный оттенок темных бровей на фоне светлой кожи, неровный нос, длину ресниц, угол линии скул…

— Ты слишком красивый для мужчины, — заявила она в итоге, следом тяжело вздохнув. — Все африканки лягут штабелями, когда тебя увидят.

Анджей хрипло рассмеялся над тем, как она надулась. Отбросил в сторону полотенце и притянул Габи к себе еще ближе, пока их бедра не вжались друг в друга предельно тесно.

— У тебя снова розовые очки на глазах, — он щелкнул ее по носу, и не обращая внимания на возмущение, заверил: — Для африканок я — бледная моль. А для меня любые другие женщины не существуют в принципе. Я же твой.

Анджей сказал это так просто и естественно, взяв при этом Габи за запястье и приложив ее ладонь к своему клейму, что у нее едва не навернулись слезы на глаза. А ведь казалось, она уже разучилась плакать. Подавшись вперед, она буквально упала в его руки, тут же согревшие теплом.

— Мне так страшно, — наконец, позволила она себе высказать истинные чувства. — От меня все чего-то ждут, а я могу верить только тебе. И ты тоже уходишь… Я знаю, что должна справиться одна, принять дела компании, заменить маму. Но черт возьми, Анджей, еще несколько дней назад я была только студенткой… Мне страшно, мне так жутко страшно, что я не смогу…

— Эй, эй, тормози. Габи, разве ты была просто студенткой? Ты много лет помогала людям и без всякого Нейта. Ты прекрасно знаешь, как управлять чужими желаниями и добиваться целей. У тебя есть свои таланты и природное чутье. Я уверен, что ты еще многократно переплюнешь достижения своей матери в бизнесе, и тебя будет уважать вся Британия.

От спокойной, четкой убежденности его слов веяло незримой силой. Габи слепо ткнулась носом в сгиб его шеи, вдыхая поглубже запах кожи. В груди расползалась вязкая, липкая тоска от понимания, что этой опоры завтра уже не будет рядом.

— Ты правда так считаешь или просто меня успокаиваешь?

— Я правда так считаю. Я верю в тебя, и всегда буду верить.

Габи потянулась к нему за благодарным поцелуем, который снова затянулся до неприличия, а в сплетенных столь доверительно телах проснулась новая волна желания. И весь остаток ночи это было сплошной чередой — короткий отдых, а затем снова движения в унисон. Бесконечные ласки, укусы, смятые простыни, использованные презервативы. Обоюдные стоны. Соединяясь то нежно, неспешно, почти лениво — то срываясь во что-то первобытно-отчаянное, со шлепками и криками. В какой-то момент Габи привязала Анджея к изголовью кровати и обещала не отпустить до утра. Потом поплатилась — когда он вырвался из пут и взял ее грубо и быстро, заставив кончить так, что тряслись ноги и стягивали сладкие спазмы внутри. Короткий сон на теплой мужской груди. Не просыпаясь — снова соединение, отчего уже мутилась голова…

По лицу Габриэллы скользнул утренний яркий луч. Она поморщилась, не желая открывать глаза, потянулась. Каждая мышца в теле ныла, как после многочасовой тренировки — но то была приятная нега. Пресыщение, от которого даже саднило между бедер. Габи зевнула, повернулась на спину, раскинув руки в полной уверенности, что наткнется на Анджея.

Но кровать опустела.

Все остатки прерывистого сна стерло моментально. В панике распахнув глаза, Габи уставилась на соседнюю подушку. Вместо четкого арийского профиля ее любимого добермана там виделось нечто совсем иное. Небольшая, разве что в ладонь, фигурка из светлого дерева, запечатлевшая… ее.

Сначала в этом были сомнения. Но приглядевшись, Габи без труда распознала свой привычный способ укладывать волосы, ленту, одежду — даже без цвета понятно, что это тот наряд, с красной юбкой. Образ в вечер кино и «Клеопатры» под «фиш энд чипс». Разрез глаз, черты лица… все было отражено с такой любовью и достоверностью — даже нет, скорее, преувеличенной красотой, данной одурманенным мастером — что Габи всхлипнула от переизбытка чувств.

Взяв фигурку в руки максимально бережно, она осмотрела ее еще раз, невольно вспоминая, как Анджей вырезал этот символ его поражения перед ней столь долго. Поза застывшей в дереве девушки вызывала горькую усмешку: она стояла, манерно держа на вытянутом пальце собачий ошейник, с которого свисал обрывок цепи. Доберман — его намек на свое прозвище, на рабский статус, о котором она тогда не знала. Руки тряслись, когда Габи машинально перевернула подарок, наткнувшись на выцарапанные косым почерком на обратной стороне основания слова. Их явно добавили много позже, дерево под ними еще крошилось опилками.

«Верю в тебя».

* * *

Генерал Тобайл сопровождал Габриэллу весь путь от парадных дверей Вестминстера. Она знала, что будет приватная встреча для самых высоких лиц, а не общее заседание парламента, и все же, когда прошла через двустворчатые двери, разочарованно вздохнула.

Помещение было разве только чуть больше стандартного кабинета. Посередине расположился прямоугольный стол, за которым сидело с десяток людей. Все в строгих костюмах и рубашках, включая женщин, и некоторых Габи узнала: как минимум, премьера-министра, который предпочел стоять у окна. Его незримое давление ощущалось словно зависший в воздухе смог: вроде бы Макмиллан не вмешивался в общие беседы, но наблюдал как коршун, по-хозяйски сложив руки на груди. Собрание сильно напомнило сборища под ареной в подполье, разве что плакатов с лозунгами никто не развесил, да контингент был на пару десятков лет старше. Все присутствующие кроме премьера негромко переговаривались и не спешили прерывать беседу, когда Габи по указанию генерала прошла вперед, встав во главе стола.

— Господа, дамы — позвольте представить вам нашу сегодняшнюю гостью, — чуть повысил голос до командирского Тобайл, прикрывая за собой дверь. — Мисс Габриэлла Паттрес, новая владелица «Эйлайн механикал».

Министры явно с неохотой прервали беседу, одарив Габи колким вниманием, от которого хотелось ежиться и прятаться. Кто-то скептично хмыкнул — да, как ни рядись в строгие пиджаки, ты все равно на их фоне тщедушная пигалица, и не больше. Дама в синей блузе на другом краю стола откинулась в кресле и сложила руки на груди с таким видом, будто ей предстоит смотреть театр школьной самодеятельности.

— Доброго дня, уважаемые министры, — не без труда совладав с голосом, Габи положила на стол прихваченную с собой папку. — Благодарю за приглашение на ваш неофициальный совет.

— Как будто у нас был выбор, — пробубнил полноватый мужчина с залысинами слева от нее.

— Верно, — спокойно кивнула Габи, улыбнувшись ему со всем доступным ей очарованием. — Учитывая, сколько у «Эйлайн механикал» государственных контрактов на ближайшие три года, выбор и правда у вас невелик: ни одна компания в стране не способна производить такие мощности. Мы незаменимы. Или железные птицы ярой патриотки Крылатой Элен… Или закупка у иностранных производителей, что для военной промышленности — чудовищный риск.

Сидящие за столом недовольно хмурились: им явно было не слишком по душе, что их с ходу ткнули в безвыходность положения. Она им нужна. Соплячка, студентка, вчерашняя «никто» сегодня стала кем-то, без кого не начнут крутиться вечные шестеренки. И этим Габриэлла собиралась воспользоваться от души.

В конце концов, они сами хотели увидеть ее характер.

— Но прежде, чем я раздам вам листовки со своими бизнес-планами, которые, разумеется, полностью идут в ногу с тем, что обещала вам по части безопасности Великобритании моя покойная мать, — Габи показательно открыла папку, над которой работала сутки напролет, экстерном постигая хотя бы основы управления фирмой. — Для начала я хочу убедиться, что говорю с представителями цивилизованного общества.

Она замолчала, обводя взглядом собравшихся. На лицах читалось недоумение, у некоторых — даже злость. По темным глазам премьер-министра невозможно было считать ни единой эмоции, и это немного пугало.

— Что вы имеете в виду, мисс Паттерс? — с вызовом спросила дама в синей блузе. — Это попытка нас всех оскорбить?

— Нет, разумеется. Это попытка достучаться до разума, который, несомненно, в этой комнате присутствует, — глубокий вдох, сжатые кулаки. И ни капли сомнений в голосе, начиная заготовленную речь. — Уважаемые министры, я считаю, что закон о рабстве бьет по нашему обществу изнутри. Он вредит бизнесу, абсолютно не используется в легальной экономике, зато помогает покрывать преступников. Оправдывает насилие и изнасилование. Уверена, все вы читали воскресную статью «Обозревателя». Только вдумайтесь, господа и дамы: если бы мистер Коулман и впрямь был садистом… Он мог законно и бесконечно мучить свою рабыню годами, и не получить за этого никакого возмездия. Представьте теперь, сколько людей находятся именно в таком положении, и до сих пор вынуждены исполнять чужую волю…

— Это добровольное дело, господи боже, — закатил глаза тот же пухлый мужчина. — Никто не заставляет подписывать контракты, принуждение как раз уголовно наказуемо.

— Вы проверяете на сей факт каждый заключенный контракт, сэр? — предельно вежливо спросила Габи, готовая к таким выпадам. — Вы все тут уверены, что ни один контракт не был подписан под давлением? Если не прямым и физическим, то давление может быть и иным: бедность, безысходность, шантаж. В цивилизованном мире, в современном обществе, в условиях рыночной экономики отчуждаемость человеческой свободы воли звучит не просто как архаизм. А как дикость и абсурд.

В кабинете стало тихо. Люди за столом переглядывались, задирали брови, вопрошая без слов — «какого черта от нас надо этой заносчивой девчонке?» И тут сделал шаг от окна премьер Макмиллан.

— Еще Уинстон Черчилль заверял, что если мы боремся за свободу страны от иноземных захватчиков, то и люди в ней должны быть свободны все без исключения, — он кивнул Габи, и в его официальном голосе прорезалось уважение. — Я согласен с мисс Паттерс. Этот абсурдный закон давно надо было отменить до конца, а не полагать, что про него забыли и не используют. Как выясняется все чаще — преступность не забыла. Я назначу на неделе заседание Палаты Общин по этому поводу, но сегодня мы собрались здесь послушать про поставки военных истребителей.

Его намек на смену темы был ясен, как и принятие дела к рассмотрению. А значит, страну ждали перемены к лучшему — и Габриэлла наконец-то выдохнула с облегчением.