24 декабря 1964 года

Если для детей Рождество — это праздник, то для взрослых не более, чем череда новых хлопот. О, нет, речь не про украшение ели и развешивание гирлянд: годовая отчетность падает на все рабочие столы как бесконечные кирпичи, и из-под этих завалов трудно увидеть снег за окном или услышать сказочные песенки. Габриэлла вовсе вспомнила про грядущий праздник только вчера, когда в офисе все начали притаскивать ей милые безделицы в качестве презентов. Пришлось в спешном порядке отправить своего юркого секретаря за закупкой открыток для премий.

А тем временем где-то там, на улице, пришел Сочельник. Далеко за стенами особняка в Хэмпстед-Гарден, и уж тем более этого кабинета, на столе которого скопилась батарея пустых чашек из-под кофе. Габи упорно пыталась разобраться в той чуши, которую ей представили как отчет, закопавшись в бумаги по самую макушку и вчитываясь в мелкие столбики через прямоугольные очки. Да, совсем недавно ей пришлось сдаться и заказать себе этот аксессуар после визита к окулисту. Оказалось, бизнес — далеко не сплошные переговоры и подмахивание бумажек красивой подписью, а именно это: цифры, сверки, акты, контракты, аудит…

И будто бы ошибок бухгалтерии мало для того, чтобы уничтожить все настроение и вызвать головную боль — вот уже вторую неделю на Габи сыпались странные неприятности. То проколотые шины, то сорванные без видимых причин деловые встречи, то изрезанный пиджак в шкафу кабинета офиса «Эйлайн». Вещи пропадали, важные бумаги терялись, секретарь получал взбучку за взбучкой, охрана разводила руками. Чутьем Габи понимала, что это больше всего похоже на мелкие пакости от кого-то из обиженных работников: возможно, кто-то мстит за недавний рейд по заводу, где вскрылось столько фактов воровства, что Габи одним махом уволила с десяток причастных человек, не слушая их нытья.

Год назад ее звали дочкой Гарпии. После этого рейда, ставшего для нее последней каплей терпения, в курилке прямо под ее окнами впервые был услышан шепоток — «Гарпия она и есть».

Пусть фыркают, сколько хотят. Это не тот бизнес, где можно спускать с рук воровство или что похуже. Для уволенных она — воплощение зла, ну и пусть. Те работники завода, которые получали от нее материальную помощь при сложных семейных обстоятельствах, явно куда больше привязаны к общему делу. Габи прекрасно помнила, как вела свою политику мама: жесткой, твердой рукой, однако будучи всегда готовой оплатить лечение дочери домработницы. Знать, когда нажать, когда выгнать без разговоров, а когда поддержать и получить верность, не измеряющуюся деньгами.

Телефон на столе разразился трелью. Моргнув, Габи отлипла от бумаг и калькулятора, потянулась за трубкой.

— Слушаю, — рассеянно пробормотала она, потому как перед глазами еще плыли столбцы цифр.

— Добрый вечер, Габриэлла, — раздражающе бодро поприветствовал ее генерал Тобайл. — С Рождеством!

— И вас, генерал, — устало вздохнула Габи. — Вашей семье тоже счастливого Рождества.

За прошедшие полтора года она успела оценить расположение этого человека и его полное бескорыстие. Он действительно вел себя с ней как добрый дедушка, взамен за всю помощь удовлетворившись традиционными обедами раз в месяц в кругу его большой семьи. Эти вылазки Габи даже полюбила — хоть и подозревала, что отказ принять ухаживания от миленького внука генерала сильно его разочаровал.

Для нее не существовало других мужчин. Партнеры, друзья, компаньоны за обедом. Но даже намеки на что-то большее, чем пожимание рук, она пресекала на корню. Кто-то смеялся над этой аскезой. Кто-то не понимал, а репортеры упорно искали, где новая Гарпия прячет тайного любовника.

Так далеко, что сама не могла до него дотянуться. Там, где не ходит почта. Где безбожно затянулись переговоры, сменялись делегации и намертво встал британский гарнизон, втянутый в междоусобные разборки коренного населения.

— Ты даже не заехала к старику на праздник, — обиженно пожурил генерал Габриэллу. — Впрочем, все понимаю: Элен тоже всегда пропадала в декабре среди бумаг. А у тебя, слышал, есть и кое-какие проблемы, верно?

— Ох, да какие там проблемы, ерунда, — отмахнулась она, давно не удивляясь тому, что Тобайл всегда в курсе всего, что происходит вокруг нее. — Правда, мелкие пакости, и не больше. Даже в голову не берите.

— И все же я слегка озабочен, ведь выходит, кто-то проник в твой кабинет, портит твою машину… Вопрос времени, когда этот наглец осмелеет и натворит что-то куда более опасное, чем порезать твои вещи.

— Генерал, вы сильно преувеличиваете, мне ничто не…

— Габи, вопрос решен: это не обсуждается, — Тобайл взял командирские нотки. — Когда-то я уже недооценил опасность в отношении Элен. С тобой такого не будет. Я уже направил к тебе своего человека: побудет рядом, проследит, чтобы виновник был пойман.

— Что? Какого еще человека? Мне не нужна нянька! — жестко повысила тон Габи. Этого ей еще не хватало!

— Знаю, что не нужна, и уже очень давно. Но думаю, такому подарку ты обрадуешься, — загадочно хмыкнул генерал и перед тем, как трубке раздались гудки, бросил: — Еще раз с Рождеством!

Отняв телефон от уха, Габи недоумевающе захлопала глазами. И что все это значит?

— Старик выжил из ума, — пробормотала она, вернув трубку на рычаг, и поправила очки на носу.

Однако вернуться к работе не получалось. Ворох беспорядочных мыслей уже встрепенулся в голове, и утихомирить их было не так легко. Что, если генерал прав, и под незначительные неприятности маскируют что-то большее? Она ведь многим наступила на хвост. Взять того же Фолтена, чьих людей сманила под свое крыло, заставив понести огромные кадровые и финансовые потери. Причина? Он все еще ее бесил. И разделаться с ним просто потому что может Габи считала своим долгом. Или вовсе: некто начал копать под нее всерьез, ведь многие знали, кто подал кабинету министров идею об отмене закона о рабстве. Преступные группировки не первый год жаждали крови девчонки, которая пошатнула многовековой фундамент их махинаций. Ведь никаких рабских контрактов в стране не осталось, а Конституция закрепила поправку о полной неотчуждаемости человеческой свободы.

Да, спору нет, зерно в опасениях Тобайла присутствовало. Но посылать к ней своего человека… Что ж, спасибо за еще одну проблему. Габи раздраженно постучала ногтями по столу и все-таки отодвинула бумаги в сторону. Голова не соображала совсем — лучше продолжить утром.

В этот момент в тишине особняка послышались тяжелые, неспешные шаги. В столь поздний час гостей Габи не ждала точно, и ее рука машинально скользнула к ящику стола, где всегда был наготове мамин старый «Бульдог», когда-то не спасший ее жизнь. Габи научилась стрелять на охоте с внуками Тобайла. Ей в целом пришлось вырасти на три головы по сравнению с девчонкой, которая слушала речи ныне гниющего в тюрьме ублюдка Коллуэла.

Рукоять карманного револьвера удобно легла в ладонь, когда Габи вскинулась в ожидании. В дверь постучали. Разве убийцы стучат?

— Войдите, — немного расслабилась она, но не спешила выпускать оружие.

Со скрипом несмазанных петель в кабинет уверенной армейской походкой вошел мужчина в припорошенном снегом зеленом кителе и фуражке. На плечах у него блестели погоны с королевской короной, на груди висели две медали. Он встал перед Габи с гордым разворотом, заведя руки на спину, и только потом поднял голову.

Из-под козырька блеснули глаза цвета стали, и револьвер с грохотом об дно ящика выпал из моментально ослабевшей руки Габриэллы.

— Не может…

— Уоррент-офицер Мицкевич прибыл для охраны объекта, — отрапортовал Анджей, перебив ее потрясенный шепот.

Дыхание перехватило. Габи моргнула несколько раз, но мираж не таял. Она заработалась? Уснула прямо за столом, ведь так? Не впервой, как не впервой и подобные сны… Сотни снов, где он возвращался к ней — после каждого из них Габи подолгу рыдала в подушку, замерзая в оставленной им кровати. Сжимая деревянную фигурку, сделанную его руками. Сходя с ума от боли одиночества и не веря, что они увидятся снова.

И все же надежда теплилась глубоко в груди. Но сейчас, когда Анджей стоял перед ней такой лощеный и сильно загорелый, с усиленно подавляемой улыбкой, его хотелось только отлупить со всей силы. Он что, ждет, что она кинется ему на шею, визжа как полоумная?

Ну уж нет. Габи неспешно поднялась, не давая себе проявить ни единой эмоции. Сначала надо убедиться, что показывать их все еще безопасно: эти полтора года хорошо научили ее сдержанности. Она не подозревала, что полностью копировала манеры своей матери, когда приблизилась к Анджею и начала обходить его по кругу, рассматривая со всех сторон будто видела впервые. Оценивала.

Он не шелохнулся, продолжая стоять навытяжку. И боже, как чертовски хорошо смотрелся на нем парадный китель и новые погоны. Во рту пересохло, но Габи продолжила игру, с задумчивостью протянув:

— Уоррент-офицер, значит. И надолго же вы… определены охранять объект?

Вот, что важно. Если это снова лишь одна ночь… То пусть катится к черту. Хватит с нее боли. Она не выдержит этого снова: разрываться на части от тоски по нему, зная, что никто не способен залечить эту рану.

— Я подумывал про «навсегда», мисс Паттерс, — невозмутимо заявил Анджей, чуть повернув голову, чтобы встретиться с ней искрящимся восхищением взглядом. — Видите ли, кто-то наверху решил, что безопасность новой Гарпии — это в том числе безопасность страны. И охрана вам нужна… круглосуточная. Боюсь, даже на сон не останется ни шанса.

Он печально вздохнул, но предательская улыбка все-таки расползалась на его лице, украшенном новыми морщинками в уголках глаз и бледным следом пореза у виска. Медали и звания не даются просто так. Многомиллионные бизнесы не управляются волшебными палочками.

Теперь они друг друга достойны.

Габи вернулась к столу, прислонилась к нему бедрами, продолжая с напускным сомнением смотреть на Анджея. Сняла очки, машинально приложила дужку к губам. Ее узкая юбка с высокой талией хорошо подчеркивала фигуру, и это Габи было прекрасно известно. Хотелось покрасоваться. Убедиться, что полтора года не изменили самого главного, и он все еще только ее.

И Анджей не отводил от нее взгляда, полного обожания — словно перед ним сияла единственная путеводная звезда. На короткий миг показалось, что в его радужке промелькнуло тоже самое, что у нее: бесконечные одинокие ночи, мечты о встрече, воспоминания об общем счастье. Первый поцелуй на крыше мини-купера, помада на вороте рубашки, купание в бассейне, объятия, стоны, номер «Старого дворика». Вихрь эмоций. Лето, которое навсегда их изменило.

— А если… А если мне больше не нужна ни охрана, ни нянька? — уже не столь уверенно спросила Габриэлла, медленно отложив на стол очки.

— Тогда я просто буду верным доберманом, сторожащим ваш покой.

Кличка резанула по сжатым в кулаке чувствам, вырывая из Габи всхлип поражения. Радость. Только теперь она позволила этому слепому счастью просочиться наружу, выскочить слабым всхлипом из горла. Прокатится одинокой слезинкой по щеке, которая не успела упасть — Анджей резко шагнул вперед и подхватил ее кончиком пальца, стерев вместе с болью их разлуки в один миг.

— Не смей, Лорелея. Ты больше никогда не будешь плакать, — глухо пообещал он, прижавшись лбом к ее лбу.

У Габи вырвался нервный, звонкий смешок, запутавшийся в новом всхлипе — на грани истерики, на пределе эмоций. Ладони взлетели на крепкие плечи — ого, они стали шире! — притягивая Анджея так требовательно, чтобы он не мог оторваться.

— А ты больше никогда от меня не сбежишь, — прошептала она ему, прежде чем ее губы накрыл отчаянно-долгий, бесконечно нежный поцелуй с привкусом соли.

Забытое, но знакомое. Все то же тепло, та же потребность. Для любящих сердец нет ни времени, ни расстояния. А для рождественских ангелов нет лучше музыки, чем мелодия соединенных душ.

Возможно, одного из этих ангелов называли крылатым еще при жизни.

Конец.