Джозеф показался, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать припекать, но еще не успело раскалить воздух до полуденной духоты.

Эмили увидела его издалека. Он шел медленно, тяжело опираясь на Донала с одной стороны и на трость — с другой. Это была та самая трость, с которой он когда-то расхаживал по Лондону и постоянно вертел в руках, а в деревне тут же забросил за ненадобностью. Теперь, с грустью подумала Эмили, она станет его постоянной спутницей.

Донал осторожно усадил хозяина в кресло и поправил плед, укрывавший больную ногу. В такую жару он был не нужен, но Джозеф не желал, чтобы кто-то смотрел на его увечье. Закончив, ирландец замер за спиной хозяина, сложив руки на груди.

Джозеф был бледен до синевы — приход сюда дался ему тяжелее, чем он ожидал. Но, не взирая на боль, продолжал держаться прямо, с тем же ослиным упрямством, какое отличало его всегда. Место у фонтана было выбрано так, чтобы ему было видно почти все, но сам он оставался в стороне от толчеи.

— Боже правый, дорогая, — миссис Палмер подошла к Эмили и шепнула ей на ухо. — Ваш муж уверен, что ему следовало спускаться? Простите, но выглядит он так, будто вернулся с того света. И то лишь по тому, что им побрезговали.

— Знаю, миссис Палмер, — вздохнула Эмили, — удержать его в комнате не было ни единой возможности. Доктор Мэтьюз был не в восторге, но Джозеф и слушать не стал. Только не вздумайте намекнуть ему об этом. Он никогда не простит вам жалости.

— Ох, уж эти мужчины, — фыркнула миссис Палмер, — никогда не покажут своей слабости. А кто это рядом с ним? Не видела его прежде.

— Ирландец-боксер. Он прибыл несколько дней назад.

— Какой странный выбор… для сиделки.

— Он, — Эмили замялась, — телохранитель. Прибыл несколько дней назад.

— Телохранитель? Боже правый, — повторила миссис Палмер, прикрывая рот рукой в изумлении, и продолжила, понижая голос до еле слышного шепота, — зачем вашему мужу понадобился телохранитель? Это падение с моста… все не так просто, да?

— Я задаю себе тот же вопрос, — тихо ответила Эмили.

— Конкуренты, — задумчиво произнесла вдова, — Должно быть, конкуренты. Достаточно опасные, чтобы нанимать охрану.

— Возможно, — не стала отрицать Эмили, — только, ради Бога, не говорите никому. В конце концов, мы ничего не знаем наверняка.

Миссис Палмер посмотрела на нее с легкой обидой.

— Дорогая, я, конечно, люблю сплетни, но не настолько. К тому же, — она усмехнулась уголком губ, — я не столь бестактна, как хочу казаться. И уж точно не настолько глупа.

Джозеф тем временем окидывал двор хозяйским взглядом. Несколько гостей уже заметили его и зашептались, поглядывая в сторону фонтана, но подходить не решались — то ли не были уверены, что он в состоянии разговаривать, то ли грозная фигура Донала удерживала их на почтительном расстоянии.

— Трусы, — проворчал Джозеф, когда Эмили подошла к нему. — Стоят и пялятся как на ярмарочного уродца. Неужели я похож на привидение?

Вблизи он выглядел совсем скверно. От прежнего загара не осталось и следа — лицо стало бледным, с нездоровым, землистым оттенком. Левая рука, сжимавшая трость, чуть подрагивала от напряжения.

— Ты похож на человека, которому следовало остаться в постели, — уклончиво ответила она, поправляя плед. — Доктор сказал…

— Доктор сказал… — прошипел он, передразнивая, скривился от вспышки боли, и замолчал. — Да пропади он пропадом, твой доктор! Я не сдвинусь с места! — взорвался он, когда самая острая вспышка боли прошла, оставив после себя липкий холодок на лбу.

Эмили удивленно подняла бровь, но смолчала.

— Миссис Энслоу здесь? — спросил он чуть погодя, когда дыхание выровнялось.

— Да. У палатки с пирогами, — ответила Эмили и добавила, чтобы развлечь, — Она уже поругалась с викарием и с доктором.

— С доктором? — вымучено усмехнулся Джозеф, — Бедный Мэтьюз. Он хоть жив?

— Жив. И даже не слишком помят.

— Ну и ладно, — буркнул он и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Эмили заметила, как его пальцы все еще сжимают трость — даже в попытке расслабиться он не отпускал ее.

Он так и сидел с закрытыми глазами, и Эмили уже было показалось, что он задремал. Но когда она сделала шаг, собираясь отойти, он произнес тихо, не открывая глаз.

— Не уходи. Посиди со мной.

Эмили оглянулась на толпу гостей — там, кажется, все было спокойно. От палатки миссис Биркин тянулся сводящий с ума запах печеного яблока и корицы. Кухарка только начала раскладывать пироги, которых так ждали гости, и теперь подбоченившись препиралась о чем-то с миссис Энслоу. Вдова, угрожающе вооружившись лорнетом, цедила что-то с ледяной вежливостью, но с того расстояния, где стояли супруги, расслышать слова было невозможно. Викарий куда-то увлек сэра Альберта — их было не видно — а миссис Палмер с подозрительным интересом разглядывала Донала. Все шло своим чередом, явно не требуя присутствия хозяйки.

— Конечно, — ответила Эмили и присела на край скамьи рядом с креслом мужа, — Не жарко? Может быть тебе принести лимонада?

— Прекрати вести себя как нянька, — отрезал Джозеф, так и не открыв глаза, и скривился от новой вспышки боли.

Эмили поморщилась, на секунду почувствовав укол обиды, но быстро взяла себя в руки.

— Ты сегодня будешь грубить или все-таки сделаешь над собой усилие и попытаешься быть вежливым? — растянула она губы в улыбке, тем не менее не удержавшись от шпильки.

Джозеф наконец открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Он хотел уже ответить, но в этот момент к ним направилась миссис Энслоу. Она шла решительно, опираясь на трость.

— Не вставайте, — бросила она, еще не дойдя, как будто Джозеф мог это сделать. — Выглядите вы отвратительно. Но хотя бы живы.

Он проворчал:

— Миссис Энслоу, вы — само очарование.

— Надеюсь, вы не ожидали услышать от меня глупых любезностей. Я была бы очень разочарована, — она перевела взгляд на Эмили. — Ваша миссис Биркин, кажется, полагает, что яблочный пирог, который все мы прождали столько времени, следует оберегать как фамильную ценность. Таких крошечных кусков я в жизни своей не видела.

— Я переговорю с ней, — мягко ответила Эмили, в тайне радуясь, что вдова прервала ее беседу с мужем. Тот, кажется, изо всех сил старался поссориться.

— Да уж, сделайте милость, — сухо сказала вдова, — А в остальном — ярмарка не так плоха, как могла бы. Вам не удалось ее загубить. На следующий год учтете нынешние ошибки.

— На следующий год? — опешила Эмили.

— Да, — Миссис Энслоу посмотрела на нее поверх лорнета, — леди Крэмби всегда задавала светский тон этому приходу. Неужели вы думали, что вас это минует?

Эмили выдержала ее взгляд. Возможно, еще пару недель назад она бы растерялась, опустила глаза, пробормотала что-то невнятное. Но миссис Энслоу не стала бы предлагать того, в чем была не уверена. Если уж она заговорила о следующем годе — значит, ярмарка удалась. И Эмили это понимала.

— Хорошо, — ответила она твердо. — В следующем году я учту все, что заметила сегодня. И кое-что изменю.

— Только поставьте меня в известность, милочка, — добавила она, прищурившись, как будто заранее считала все изменения безнадежными, и развернувшись, направилась обратно, коротко бросив вместо прощания, — А то знаю я эти нововведения. Обычно выходит хуже, чем было.

— Поздравляю, — процедил Джозеф сквозь зубы, не открывая глаз. — Ты только что получила благословение старой перечницы. Дорогого стоит. — он хотел добавить что-то еще, но вместо этого глухо выругался и стиснул трость.

— Джозеф, может быть принести тебе лауданум?

— Ах, ну конечно, — огрызнулся он. — Ты бы предпочла, чтобы я заснул и не путался под ногами, выставляя себя посмешищем.

— Ладно, — она покачала головой, поднимаясь, — Я, пожалуй, пойду. Ты зол, тебе больно, и ты ищешь, с кем бы поругаться. Я это понимаю, но не дам тебе такого удовольствия, — она перевела взгляд на ирландца. — Донал, присмотрите за хозяином. Если станет хуже — зовите.

Эмили развернулась и не спеша пошла в сторону гостей и палаток. Джозеф наблюдал, как она уходит, со смесью раздражения и грусти. Ему следовало не забывать, что жена изменилась, но чертовы боль и солнце выжгли из него все человеческое.

Он окинул мутным взглядом ярмарку. Было жарко. Невыносимо, душно, до липкой испарины на спине. Должно быть, именно так себя чувствовал чертов яблочный пирог в духовке, когда его пекла мссис Биркин.

Солнце било в глаза, плед кололся, нога ныла тупой, пульсирующей болью, и даже трость, на которую он опирался, казалась сейчас бесполезной и тяжелой.

Музыканты из Мейдстона, которых он же сам и нанял, фальшивили так нещадно, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Но, похоже, это нервировало только его одного. Все остальные — эти нарядные, беззаботные люди с их глупыми улыбками — делали вид, что слушают, или вовсе не замечали фальши. Это бесило еще больше.

Бесили и сами люди. Все, кто собрался здесь. Их голоса, их смех, их любопытные взгляды, которые то и дело скользили по его креслу, по закутанной ноге, по лицу. Он ненавидел эту жалость. Ненавидел, что вынужден сидеть здесь, как экспонат, и терпеть все это.

И доктор Мэтьюз, старый дурак, который битый час читал ему лекцию перед тем, как выпустить из комнаты. «Вам нельзя, мистер Эттвуд», «Вы рискуете, мистер Эттвуд», «Я не советую, мистер Эттвуд». Джозеф сжал челюсть. Советчик нашелся. Он просто старый дурак.

Совершенно, вопиюще некомпетентный старый дурак.

Джозеф перевел дыхание, стиснул трость и подумал, что, пожалуй, ненавидит сейчас всех. И себя — больше всего. За то, что не может встать и уйти. За то, что вынужден сидеть здесь, как калека, и принимать участие в этом дурацком балагане, который его ни капли не радует.

— Донал! — рявкнул он, не поворачивая головы.

Ирландец бесшумно шагнул вперед, наклонился к самому уху хозяина:

— Сэр?

— Убери это чертово солнце, — процедил Джозеф сквозь зубы, почти не сдерживая бешенство, — И побыстрее. Мне все равно как.

Донал молча кивнул и отошел.

Вернулся он через несколько минут — не один, а с двумя лакеями, которые несли большой холщовый тент. Не говоря ни слова, ирландец натянул его на колья, воткнутые в землю за креслом, и закрепил так, чтобы солнце больше не падало на лицо хозяина.

Джозеф поднял на него глаза. Хотел огрызнуться — мол, о воде почему не позаботился, сам должен был понять, что пить хочется — но не успел. К ним уже спешил лакей с кувшином лимонада и маленьким стаканом на подносе.

А Донал, не дожидаясь новых приказов, поставил перед хозяином небольшой пуфик, осторожно — насколько это вообще было возможно для человека его занятий — устроил на нем больную ногу Джозефа и накрыл ее куском легкой белой парусины вместо жаркого колючего пледа.

На мгновение Джозеф задохнулся от боли. Стиснул зубы, зажмурился, пережидая.

— Чертов, боксер! — прохрипел он с трудом на кокни, — Мозги на ринге отшибло?

Донал не ответил. Только чуть склонил голову — то ли в знак того, что принял замечание к сведению, то ли чтобы скрыть усмешку. Лакеи испуганно разбежались.

А когда боль отступила, Джозеф был вынужден признать, что так действительно лучше. Он недовольно схватил стакан, сделал глоток, потом другой. Лимонад оказался холодным, терпким, приятно-кислым и освежал — и это, кажется, было единственной хорошей вещью за весь этот проклятый день. Он осушил стакан до дна, поставил его на поднос и откинулся на спинку кресла.

Под тентом стало легче дышать. Солнце больше не слепило, парусина вместо пледа не кололась, и даже боль в ноге, кажется, чуть отступила или просто перестала казаться такой невыносимой. День стал почти сносным.

Джозеф перевел дыхание и снова медленно, цепко обвел взглядом толпу.

Искал он одного.

Сэр Альберт стоял у дальней палатки, рядом с импровизированной сценой, где толпились гости. Рядом с ним, размахивая руками и что-то оживленно объясняя, застыл мистер Дав. Викарий сиял, размахивал руками от глупой, обычной восторженности, будто в самом деле был птицей, которая вот-вот взлетит.

Ласселл слушал. Или делал вид, что слушает. Его поза была безупречна — легкий наклон головы, терпеливое внимание и должно быть вежливая полуулыбка, от которой его — Джозефа — уже порядком тошнило. Но он также видел и другое — как этот мерзавец нет-нет да поглядывал в сторону Эмили.

— Донал, — вновь позвал он ирландца, но в голосе уже не было прежнего бешенства, а только присущая ему деловитая собранность.

— Видишь эту бесцветную моль возле сцены? Темно-синий сюртук, рядом викарий, — спросил он, когда Донал склонился к нему.

Прошла должно быть минута, прежде чем ирландец кивнул, найдя ненавистную фигуру в толпе.

— Запомни его лицо.

— Уже запомнил, сэр.

— Следи за ним. Если подойдет к миссис Эттвуд…

— Я понял, сэр, — ответил Донал, — Не беспокойтесь.