Тем временем к Эмили начали подходить другие гости. Сначала миссис Грэхэм, которая, несмотря на ревматизм, все же нашла в себе силы выбраться из дома. Она опиралась на трость, с другой стороны ее поддерживала племянница, приехавшая погостить, — тощая девица в розовом платье, о приезде которой Эмили слышала, но которую видела впервые.

— Не могла пропустить такое событие, милочка, — прошамкала миссис Грэхэм, с трудом передвигая ноги. Каждый шаг давался ей с заметным усилием, но в глазах горело любопытство. — Хоть и страдаю. Но долг, знаете ли, превыше всего. Мы с Лидди без устали вязали воротнички. Не для себя, конечно. А чтоб хоть как-то помочь несчастным крошкам.

Потом подтянулись еще несколько соседей, которых Эмили знала, но не слишком хорошо: чета Брендон — молчаливые, погруженные в себя супруги; мистер Барроу, вечно жаловавшийся на налоги и державший руку на жилетном кармане так, будто боялся, что у него вот-вот вытащат последний шиллинг; и старый полковник Хейворд, прямой, как струна, с огромными пышными, лихо закрученными усами и черной тростью, которую таскал везде скорей из щегольства, чем по необходимости.

К ним же, слегка запыхавшись, присоединился мистер Пендлтон — дряхлый старичок с огромным слуховым рожком, который он то и дело подносил то к одному уху, то к другому, с неизменным выражением крайнего недоумения на морщинистом лице. Говорили, что ему уже далеко за восемьдесят и что он ничего не слышит лет двадцать, но упрямо отказывается признавать это.

— А яблоки-то в этом году, — завел разговор мистер Барроу, потирая руки с видом человека, который вот-вот сообщит нечто необычайно важное, — невиданные! У меня в саду ветки гнутся до самой земли. Миссис Энслоу, говорят, специально ярмарку перенесла, чтобы пироги с новым урожаем печь. Вот что значит предусмотрительность!

— И правильно сделала, — поддержала миссис Брендон, поправляя шляпку. — В прошлом году яблоки были кислые, несъедобные. А в этом — сладкие, как мед. Я таких давно не пробовала.

— А у нас груши в этом году удались, — продолжал мистер Барроу, явно желая перещеголять соседей. — Такие сочные, что сок течет, стоит только дотронуться. Я уже подумываю, не поставить ли собственную давильню. Сидр из таких получится — пальчики оближешь.

Мистер Пендлтон, который до этого момента с недоумением переводил взгляд с одного говорящего на другого, наконец поднес слуховой рожок к уху и громко, на всю ярмарку, осведомился:

— Что? Груши? Какие еще груши? Я ничего не говорил про груши. Я говорил про вишню. У меня в этом году вишня — загляденье. Вот только птицы все склевали. Такая огромная стая. А сливы совсем плохи, — он махнул рукой, — кислые.

Он говорил громко, с той безапелляционной уверенностью, которая свойственна людям, не слышащим ни себя, ни других. И, судя по всему, нисколько не нуждался в собеседниках.

Никто не ответил. Гости привычно отводили глаза — у каждого давно выработался свой способ не замечать Пендлтона. Кто-то начинал изучать лоток с лентами, кто-то вдруг поспешил налить себе лимонад.

Эмили растерялась. Она еще не научилась этому искусству и теперь беспомощно смотрела на старика, не зная, что делать.

Миссис Энслоу, стоявшая неподалеку с неизменным лорнетом, фыркнула и, не повышая голоса, произнесла:

— Пендлтон, вас никто не спрашивал про вишню. И про сливы — тоже. И про птиц. Если вы не в силах поддержать светскую беседу, сделайте милость — помолчите и ешьте кекс.

Мистер Пендлтон, который из всей этой тирады расслышал, кажется, только последнее слово, просиял:

— Ах, кексы! Это другое дело. Я как раз хотел попробовать. А яблочные пироги будут? — задал он вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь и счастливый направился к палатке миссис Биркин, оставив Эмили в полном недоумении.

— Груши — это хорошо, — кивнул полковник Хейворд, возвращая разговор в прежнее русло. — Но яблоки — это традиция. Англия, знаете ли, держится на яблоках. Не на грушах, не на сливах, а на яблоках. Миссис Эттвуд, будут ли яблочные пироги? Или нам придется довольствоваться одними кексами?

— Да, полковник. Разумеется, — в который уже раз терпеливо проговаривала Эмили, чувствуя, как усталость медленно, но верно наваливается на плечи. — Миссис Биркин в них всю душу вложила. Они будут чуть позже. А пока вы можете угоститься кексами. Они ничуть не хуже. По рецепту моей матушки.

— О, леди Крэмби всегда славилась своей выпечкой, — проговорила миссис Брендон, — Вам удалось найти ее кулинарную книгу?

— Да, — Эмили чуть улыбнулась, вспомнив пожелтевшие страницы с выцветшими чернилами. — Совершенно случайно. Она лежала на чердаке среди старых бумаг.

— Надеюсь, вы будете устраивать такие же чаепития, как и ваша матушка, — с искренней теплотой добавила миссис Брендон. — Мы все скучаем по этим вечерам.

Эмили неопределенно кивнула, давая понять, что подумает об этом позже, и обвела внимательным взглядом приезжавших на ярмарку — пеструю толпу, мелькание нарядных платьев и строгих сюртуков, детвору, снующую между ног взрослых с леденцами и пряниками в руках, — и вдруг увидела сэра Альберта.

Он стоял у дальней палатки, в тени старого вяза, и смотрел на нее. Его лицо было бледным, глаза — холодными, а взгляд — колючим. Он не пытался приблизиться. По крайней мере пока. Просто стоял и ждал, делал вид, что рассматривает какие-то кружева на соседнем лотке, неторопливо поправлял манжеты, одергивал сюртук, но в действительности все это время не сводил с нее внимательного, пристального взгляда. Каждое его движение было выверенным, каждое — частью тщательно продуманного спектакля.

Увидев, что она смотрит на него, он чуть заметно, едва уловимо поклонился — так, что со стороны это можно было принять за случайное движение, легкое подергивание головы, не более. Но Эмили видела: поклон был адресован именно ей.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то в его неподвижности, в этом терпеливом, выжидающем спокойствии было не так. Ей стало жутковато.

Почему раньше она не видела его с этой стороны? Он всегда был таким?

Она не кивнула в ответ. Не улыбнулась. Сделала вид, что не заметила, и просто отвела взгляд, посмотрев в противоположную сторону — туда, где миссис Биркин раскладывала на блюде румяные кексы перед мистером Пендлтоном и подливала ему чай, а двое слуг спорили о чем-то вполголоса, размахивая руками.

— А как мистер Эттвуд? — отвлекла ее миссис Грэхэм, понижая голос до траурного, почти патетического шепота, словно речь шла о покойнике, а не о живом человеке. — Мы все так переживали! Эта ужасная история с мостом… Говорят, он был при смерти?

— Поправляется, — ответила Эмили, — Доктор говорит, опасность миновала. Он собирается спуститься позже, на час-другой.

— А кто же пользует его? — не унималась миссис Грэхэм. — Я слышала, вы какого-то специалиста из Лондона выписали?

— Доктор Мэтьюз.

— Наш доктор Мэтьюз? — переспросила миссис Грэхэм с таким выражением, будто Эмили назвала имя давно почившего родственника. — Он же уже лет пять как не практикует. Совсем отошел от дел. Как вам удалось его уговорить?

— Мы смогли договориться, — уклончиво ответила она, вспоминая ту ночь, когда готова была пожертвовать своим наследством, всеми шахтами Джозефа, всеми лесами и полями Крэмби-Холла, лишь бы спасти его. А удалось сойтись всего лишь на новых зданиях в лечебнице в Мейдстоне, где практиковал его племянник. И то, обговаривалось это скорее как благодарность, а не плата за услуги.

Доктор оказался сговорчивее, чем можно было предположить.

— О, это чудесно! — воскликнула миссис Грэхэм, но тут же снова понизила голос до заговорщического шепота, — А что же случилось-то? Мы так и не поняли. Говорят, мост рухнул. Но он же старый был. Небось, гнилой совсем. Дожди, знаете ли, свое дело делают. Подмыли, и все тут. Такое часто бывает. В ту же ночь шел дождь?

— Лесной дух. Или вампир, — вставила племянница миссис Грэхэм, молчавшая прежде, которая, как выяснилось, тоже имела собственное мнение на этот счет и не собиралась его скрывать. Глаза ее при этом сделались круглыми, как блюдца, в них горел азарт. — Я слышала, у Холта на ферме овец режут. Не одного, не двух — целую отару! Пастухи видели тень. Высокую, черную, выше человеческого роста. Стояла посреди леса и смотрела. А потом исчезла. Прямо на глазах.

— Что за глупости, — поморщилась миссис Грэхэм.

— Это прямо как в книге, — не унималась Лидия, понижая голос до таинственного шепота. — В «Варни-вампире». Он тоже появлялся из ниоткуда и смотрел на девушек по ночам. Прямо в спальню мог заглянуть. В окно. Или... - она не договорила и густо покраснела.

— Лидди! — одернула ее миссис Грэхэм. — Сколько раз тебе говорить: не читай эту дрянь по ночам. Вообще никогда…

— Полноте, сударыня, — перебил ее мистер Дав, который подошел к ним, услышав обрывки разговора. Его круглое, лоснящееся лицо выражало крайнюю степень неодобрения. — Лесные духи, а тем более вампиры — это суеверие, недостойное просвещенных людей. Вы же не верите в эти сплетни? К тому же это противоречит Священному Писанию. А мост, скорее всего, просто сгнил. Ему, поди, лет сто. Еще бы он не рухнул при первом же серьезном дожде!

— А я слышала, — подала голос миссис Бэлфор, уже успевшая вернуться от мужа и сиявшая еще больше, чем прежде, — что конь испугался и понес. Вороной же, говорят, норовистый был, с характером. И мост не выдержал. Такое случается сплошь и рядом. Лошади — они ведь как люди: у каждой свой нрав.

Мистер Барроу, который стоял чуть поодаль и до этого момента лишь снисходительно улыбался, покачал головой с видом знатока, не терпящего возражений.

— Конь — животное умное, — изрек он весомо, поглаживая жилетный карман. — Если понес, значит, была причина. Просто так, от скуки, лошади не бесятся. Может, змею увидел? Или волка?

— В Кенте нет волков, — авторитетно заметил полковник Хейворд, подкручивая ус, сухо, с той безапелляционной уверенностью, которая приходит только с годами, проведенными на военной службе. — Их перевели еще при короле Георге. Я сам участвовал в нескольких облавах.

— А змеи… змеи есть, — неуверенно продолжил мистер Барроу, не желая сдаваться. — И некоторые из них — ядовитые. Очень даже ядовитые.

— Чтобы конь испугался змеи до такой степени, что понес на мост, — с сомнением покачал головой полковник, — сомнительно. Скорее уж, как говорит миссис Бэлфор, — норовистый конь. Такие бывают.

Та благодарно улыбнулась полковнику, что поддержал ее версию, и ушла куда-то дальше.

— А я все-таки думаю — это Варни-вампир, — упрямо повторила племянница миссис Грэхэм, но так тихо, что ее никто не услышал. По-видимому, она была бы совсем не прочь, чтоб подобное существо объявилось в их приходе и караулило под окнами ее спальни.

Эмили слушала эти разговоры, кивала, улыбалась, отвечала, что да, наверное, так и было, не отдавая предпочтение ни одной из версий, и вновь подумала о муже.

Джозеф продолжал вести себя странно. Эмили чувствовала: он что-то скрывает. Что-то, о чем не говорил ни ей, ни доктору. Возможно, он рассказал Томасу или Доналу, но те никогда не обсуждали это с ней, а разговорить их было невозможно. На ее же вопросы он неизменно отвечал одно и то же: он совершенно не помнит событий той ночи. Но при этих словах взгляд его становился жестким.

И Эмили оставалось лишь гадать, что же на самом деле произошло на том проклятом мосту.

Он действительно был старым. Эмили помнила его с детства — широкий, добротный, из толстых дубовых досок, с перилами, на которые можно было опереться и смотреть, как внизу бежит ручей. По нему ездили телеги с сеном, груженые возы с дровами, и ничего — держался. Выдерживал и ливни, и снегопады, и весенние паводки. Но стоило Джозефу проехать по нему одному темной ночью — рухнул.

Она украдкой взглянула туда, где стоял Ласселл.

Тот, как будто, почувствовав ее взгляд или отчаявшись, что она подойдет к нему сама, оторвался от палатки, у которой стоял прежде, и медленно, плавно двинулся в ее сторону. На его лице, как всегда, застыла легкая печальная улыбка, чуть прищуренные глаза — само сочувствие, сама учтивость, само благородство. Никто, даже самый придирчивый наблюдатель, не мог бы упрекнуть его ни в чем предосудительном.

Но Эмили напряглась.

Однако не успел Ласселл сделать и трех шагов, как его путь преградила миссис Бэлфор. Она возникла перед ним буквально из ниоткуда и с победным видом демонстрировала корзину, полную новых покупок — лент, кружев, перчаток и еще бог весть чего.

— Сэр Альберт! — воскликнула она с таким воодушевлением, будто не видела его целую вечность. — Как я рада вас видеть! Вы не поверите, я только что купила эти чудесные ленты. Посмотрите, какой оттенок! Это же настоящая находка!

Ласселл, застигнутый врасплох, вынужден был остановиться и изобразить интерес к ее покупкам. Его улыбка стала чуть шире, чуть терпеливее, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду.

— Очаровательно, миссис Бэлфор, — процедил он сквозь зубы, косясь туда, где стояла Эмили. — У вас изящный вкус. Но я, право, не разбираюсь…

— Ах, бросьте! — Миссис Бэлфор уже разворачивала ленту, не замечая его нетерпения. — Вот этот голубой… он подойдет к моим глазам? Или лучше этот — зеленый? — она расправила другой лоскут ткани, — Эдвард говорит, что зеленый мне к лицу, но я не уверена… У вас такой безупречный вкус! Уверена, вы сможете мне помочь.

Ласселл открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент рядом, словно по волшебству, возник мистер Дав. Викарий сиял еще больше, чем миссис Бэлфор, и явно пребывал в приподнятом, даже несколько возбужденном настроении.

— Сэр Альберт! — воскликнул он, хватая баронета за локоть так решительно, будто собирался увести его на край света. — А я вас ищу! У нас тут небольшое затруднение с жеребьевкой. Не могли бы вы помочь? Всего на минуту! Честное слово, не дольше!

— Но я… — начал Ласселл, и в его голосе впервые проскользнуло тщательно скрываемое бешенство.

— Всего минуту! — повторил викарий и, не дожидаясь согласия, увлек баронета в сторону, к импровизированной сцене, где уже собралась небольшая толпа. Спастись от него не удавалось еще никому — если уж мистер Дав намечал жертву, та могла лишь покорно принять свою участь.

Миссис Бэлфор осталась с лентами в руках, растерянно моргая. Но уже через секунду пожала плечами, сунула покупки снова в корзину и поспешила дальше.

Эмили облегченно выдохнула.

Меньше всего ей сейчас хотелось вести с Ласселлом светскую беседу — любезно улыбаться, отвечать на его ничего не значащие вопросы, делать вид, что между ними ничего не было. Настолько не хотелось, что она была готова встать, уйти в дом и выйти оттуда только в сопровождении мужа.

Она перевела взгляд на флигель, где у фонтана уже поставили кресло, на котором лежал плед. Джозеф еще не вышел — доктор, должно быть, задержал его — но Эмили уже представила его там.

С ним она почувствует себя увереннее.