Ярмарку, первоначально назначенную на начало августа, пришлось перенести на две недели.

Инициатива исходила не от Эмили, поглощенной заботами о муже, а, к ее удивлению, от миссис Энслоу — старой перечницы, которую она меньше всего ожидала увидеть в роли благодетельницы.

Вдова явилась в Крэмби-Холл на третий день после злополучного падения Джозефа, когда тот еще метался в бреду, но доктор Мэтьюз уже прогнозировал скорое улучшение. Она дожидалась Эмили в гостиной и, увидев ее, окинула долгим, придирчивым взглядом.

Волосы, кое-как заколотые на затылке, выбивались тусклыми прядями. Лицо, всегда бледное, теперь казалось почти прозрачным — губы выглядели бескровно, щеки ввалились. Она походила на привидение, которое по ошибке забрело в мир живых. А светло-серое строгое платье лишь усиливало ассоциацию.

— Боже милостивый, — произнесла миссис Энслоу, опуская лорнет, — Выглядите вы, должно быть, ничем не лучше, чем ваш муж, а он, по слухам, при смерти.

Эмили открыла рот, чтобы ответить, но вдова жестом остановила ее.

— Как он?

— Жив, — выдохнула Эмили. — Доктор Мэтьюз сказал, что он выкарабкается, если переживет ближайшие дни.

— Мэтьюз — старый дурак! — фыркнула вдова, — В прошлом году заявил, что мне не следует пить вино, есть мясо и волноваться. Пью, ем и волнуюсь — и ничего мне не сделается, — она усмехнулась — и сразу стала серьезной, — Впрочем, здесь я с ним соглашусь. Выкарабкается, — безапелляционно заявила вдова, — Такие, как он, всегда выкарабкиваются. Будь вы замужем за полудохлым лордом, я бы не дала за его жизнь и ломанного гроша, а мистер Эттвуд придет в себя. Впрочем, к делу. Я приехала по поводу ярмарки. Я распоряжусь, чтоб ее перенесли на две недели.

Эмили растерянно моргнула.

— Но, миссис Энслоу, вы же говорили, что сроки…

— Можно подумать, у вас есть время заниматься ею, — ворчливо ответила вдова, — Или вы думали, что я займусь ее организацией? Две недели погоды не сделают. К тому же, — она махнула рукой, — к середине августа будет больше яблок. Урожай в этом году богатый. С яблочными пирогами ярмарка пройдет веселее.

— Но договоренности с торговцами, — начала было Эмили, — приглашения…

— Торговцы никуда не денутся, — отрезала миссис Энслоу. — Ваш муж, когда оклемается, заплатит тем из них, кто понесет убытки. Но не думаю, что таких будет слишком много. Никто не захочет лишиться расположения угольного короля. А приглашения… — она усмехнулась и сделала паузу. — Я продиктую Дэниэлсу список, кому их следует отправить. И текст писем, — добавила она с явным неудовольствием. — Пора бы вам уже найти себе секретаря, чтобы не отнимать мое время. Почему я должна диктовать дворецкому, что нужно написать?

Она поджала губы, давая понять, что сказала больше, чем намеревалась, и продолжила уже деловито:

— Дэниэлс напишет, а вам останется только подписать.

— Я… хорошо. Спасибо, — только и смогла выдохнуть Эмили.

Спорить с этой женщиной было бессмысленно, тем более что сейчас она говорила разумные вещи, хоть и в своей обычной грубоватой манере, и девушка была ей благодарна.

Миссис Энслоу кивнула, словно и не сомневалась в согласии.

— Вот и славно. В конце — концов плохо организованная ярмарка — позор для всех нас. А хорошая требует времени и сил, которых у вас нет. А теперь идите наверх. Вы мне нужны живой и в здравом уме, а не в обмороке. Я сделаю так, чтобы остальные оставили вас в покое и не докучали своими визитами.

— Остальные?

— Соседи, — нетерпеливо пояснила вдова словно это было очевидно — сплетницы. Ваш дамский кружок, который без вязания и пересудов дня прожить не может. Викарий с его неизменными «царствие небесное» и прочими любезностями. Он уже один раз приходил, вогнал всех в тоску и убрался — хватит с него. В общем, все, кто решит, что их сочувствие — это неоценимый дар, без которого вы непременно зачахнете.

Она усмехнулась — криво, с явным презрением, за которым тем не менее угадывалось что-то похожее тепло.

— Приедут. Будут вздыхать. Заламывать руки. Рассказывать, как они переживают. А вы будете стоять бледная, кивать и тратить последние силы на то, чтобы не послать их ко всем чертям. Мне это не нужно. Мне нужна ярмарка. А для ярмарки нужна живая и вменяемая хозяйка, а не безвольная кукла.

Она поджала губы и добавила почти ласково:

— Так что я избавлю вас от этого счастья. Пусть вздыхают у себя дома. Или, на худой конец, надо мной. Я-то уже вдова, а вы, милочка, пока нет. И, надеюсь, не приобретете подобный опыт.

Эмили хотела сказать, что это невозможно — запретить людям проявлять внимание и выражать поддержку — но посмотрела на миссис Энслоу и передумала. Та, кажется, не знала слова «невозможно» и не терпела, когда ей возражают.

— Хорошо, — кивнула она, — спасибо.

— Не за что, — сказала вдова и махнула рукой в сторону двери, — А теперь идите. К своему угольному королю. Или куда там вам еще нужно.

Две недели, последовавшие за этим визитом, пролетели как один миг. Эмили разрывалась между постелью мужа, кухней, где миссис Биркин пекла пироги и печенье, и двором, где миссис Браун, получившая новые указания от своей госпожи, командовала установкой палаток с удвоенной энергией.

Джозеф очнулся через день после ее визита и с тех пор полным ходом шел на поправку. К концу первой недели после падения он уже сидел в кресле, мог недолго заниматься делами, грыз яблоки и требовал, чтобы ему приносили сводки с ярмарочного фронта.

— Эмили, — сказал он за несколько дней до события, когда она в очередной раз вбежала к нему с перечнем забытых мелочей, — ты выглядишь так, будто собираешься не ярмарку устраивать, а отправляешься на войну.

— Это почти одно и то же, — ответила она, не останавливаясь. — Миссис Энслоу прислала записку: она будет лично проверять каждую деталь. Если что-то пойдет не так — мы опозорены навечно. Придется покинуть Англию, — она мельком посмотрела на мужа и улыбнулась.

— Тем лучше. Я давно мечтал перебраться туда, где теплее, — проговорил Джозеф и спросил. — Ты отдыхала сегодня?

Эмили на секунду замерла, пытаясь вспомнить, когда в последний раз садилась.

— Утром был чай, — неуверенно ответила она.

— Чай — это не отдых, — вздохнул Джозеф. — Садись. Сейчас же. Приказываю как твой муж и как угольный король, который, между прочим, финансирует половину этой ярмарки.

Эмили хотела возразить, но он поднял руку, останавливая ее.

— И не думай перечить. Иначе мне придется пожаловаться на тебя доктору Мэтьюзу. Надоело, что только мне он выговаривает. Пусть теперь и тебя отчитает как следует — за невыполнение предписаний, халатное отношение к собственному здоровью и прочие тяжкие преступления. Я даже готов отдать тебе лавры главного нарушителя.

Он усмехнулся — криво, с той самой знакомой насмешкой, от которой у Эмили всегда теплело внутри.

— Так и сделаем. Буду сидеть в кресле, пить чай, оттопыривать мизинец и делать вид, что меня здесь нет, пока он тебя распекает. Или, на худой конец, свидетельствовать, что все обвинения справедливы.

Эмили, несмотря на усталость, не удержалась от улыбки.

— Ты невыносим, — сказала она, опускаясь в кресло рядом с ним и легонько прислоняясь головой к его левому плечу — тому, что вправил доктор Мэтьюз и которое уже успело зажить.

— Это я уже слышал, — парировал Джозеф, прикасаясь губами к ее макушке. — И, судя по всему, услышу еще не раз. Но ты наконец-то отдыхаешь, — он помолчал и добавил, — Я серьезно, Эми. Если ты свалишься за день до ярмарки, мне придется самому встречать миссис Энслоу. А я, между прочим, даже встать без помощи не могу.

— Ты справился бы, — пробормотала она, закрывая глаза.

— Справился бы, — согласился он. — Но предпочел бы не рисковать. Старая перечница меня съест. А я, знаешь ли, еще не набрался сил, чтобы дать ей отпор.

Эмили тихо рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает.

— Десять минут, — сказала она, не открывая глаз, — И я пойду.

— Тридцать, — поправил он. — Пора бы воспользоваться своим правом, которое мне дала женитьба на тебе, и запретить вставать с этого кресла, пока я не разрешу.

— Джозеф, ты — тиран, — пробормотала Эмили, но не пошевелилась.

— А ты только сейчас заметила? — усмехнулся он.

За три дня до ярмарки в Крэмби-Холл явились те, кого с таким нетерпением ждал ее муж.

Эмили сидела в малой гостиной, просматривая список дел и вспоминая, что еще предстоит сделать, когда со стороны подъездной дорожки донесся стук копыт и скрип колес.

Привлеченная шумом, она отложила бумаги и вышла в холл

Дэниэлс уже стоял у двери, выпрямившись и застыв в почтительной позе. Но в его глазах, обычно спокойных и невозмутимых, Эмили заметила удивление. Они не ждали визита. Кто бы это мог быть?

Дверь открылась.

Первым вошел Томас.

Его Эмили видела несколько раз за эти полтора года — он приезжал с отчетами, с бумагами на подпись, с распоряжениями от Джозефа, которые тот предпочитал передавать именно через него, а не по почте. Она привыкла к его долговязой фигуре, вечно спадающим очкам и смущенной, чуть виноватой улыбке человека, который словно извинялся за то, что отрывает ее от дел.

Но сейчас она смотрела на него и подмечала то новое, что появилось в его облике после жизни в Шотландии. Сколько прошло времени с того момента, как он в последний раз приезжал в Крэмби-Холл? Два месяца? Три?

Перемены были заметны. Лицо Томаса, прежде бледное, как у большинства, кто почти не покидал пределов Сити, покрылось легким загаром — сказались долгие часы, проведенные верхом по шотландским холмам. Кожа обветрилась, стала грубее, в уголках глаз обозначились едва заметные морщинки — следы ветра и горного солнца. Очки остались — тонкая золотая оправа, стекла, поблескивающие в свете свечей, — но теперь он не поправлял их каждую минуту. Он держался прямо, смотрел открыто, исчезла прежняя неуверенная улыбка.

И в этой манере Эмили вдруг почувствовала нечто неуловимо знакомое. Томас словно перенял манеры Джозефа. Только если у того это казалось естественным, у него выглядело чуть наигранным — словно он примерял чужой костюм, который еще не до конца сидел по фигуре.

Он показался ей излишне самоуверенным — пожалуй, как человек, который за весьма ограниченный срок смог подняться очень высоко и еще не успел привыкнуть к своему новому положению. Со временем это, должно быть, пройдет, когда он освоится в новой роли и перестанет доказывать себе и другим, что достоин ее. Впрочем, Джозеф очень его ценил — значит, Томас имел на то право.

— Миссис Эттвуд, — он поклонился и прошел вперед.

За его спиной, в дверях, возник Донал. Эмили не видела его полтора года — с тех самых пор, как вышла замуж.

Сейчас, стоя в холле, он казался еще крупнее, чем в ее воспоминаниях. Коренастый, приземистый, с руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ломать кости. На нем был простой, но добротный темный сюртук — дорогая вещь, сшитая хорошим портным, но совершенно ему не шедшая. Слишком узкий в плечах, слишком свободный в талии, он не скрывал, а, напротив, подчеркивал его фигуру — натренированную, крепкую, совсем не предназначенную для светских нарядов. Создавалось впечатление, что сюртук надели на него силой, а он терпит это с мрачным достоинством человека, привыкшего к неудобствам.

— Миссис Эттвуд, — проговорил он, чуть склонив голову.

— Нас вызвал мистер Эттвуд, — проговорил Томас, — Думаю, вы знаете.

— Да, конечно. Он наверху, — ответила она, обращаясь к обоим, и посмотрела на лакея, застывшего у двери. — Джордж, проводи, пожалуйста.

Томас кивнул и двинулся следом за молодым человеком. Он шел быстро, но без прежней суетливости.

Донал не торопился. Он задержался в холле, окинул его внимательным, спокойным взглядом — оценил обстановку, прикинул, где окна, где двери, куда ведут коридоры. Только после этого он шагнул к лестнице.

Эмили смотрела ему вслед, пока фигура ирландца не скрылась на площадке второго этажа. Только тогда она перевела взгляд на Дэниэлса, который все это время стоял неподвижно, как статуя.

— Распорядитесь, чтобы приготовили комнаты для них обоих, — сказала она. — Передайте миссис Биркин, что к ужину будут еще двое. А пока пусть приготовит что-нибудь быстрое — они, должно быть, голодны с дороги.

— Слушаюсь, миссис Эттвуд, — ответил Дэниэлс и бесшумно исчез.

Эмили осталась одна.

Она подошла к окну, в задумчивости посмотрела на подъездную дорожку, где все еще были видны свежие следы колес. Что мужу могло понадобиться от этих двоих? Зачем он вызвал их в Кент, да еще с такой спешкой?

Эмили не знала. Джозеф упорно молчал, отделываясь общими фразами, когда она пыталась расспросить его. Но она чувствовала: что-то не так. Что-то, о чем он решил умолчать. Возможно, позже он ей расскажет. А может быть она никогда об этом не узнает.

Она вздохнула и вернулась в гостиную, к своим спискам.