Джозеф остался один. Смотрел в потолок, слушал, как затихают в коридоре ее шаги, и думал о том, что будет дальше. Следовало признать: этот раунд он проиграл. Недооценил противника — и теперь расплачивается за собственную самоуверенность. В какой-то мере это было даже справедливо.

Кто бы мог подумать, что в этом захолустье, среди пастбищ и овечьих отар, найдется человек, способный переиграть его? Бесцветная, незаметная моль — а на поверку умнее и беспринципнее большинства тех, с кем ему приходилось иметь дело в последние годы.

Даже в Сити, где публика встречалась самая разная, люди были более разборчивы в выборе методов. А уж от пэра ожидать подобного... Должен же он был получить хоть минимальные понятия о достоинстве. Это Джозефу, выросшему на улице, простительно не знать правил благородной игры. Но Ласселл, с его безупречными манерами и бархатистым голосом, отчего-то навязчиво веял дыханием Уайтчапела. Что-то не сходилось.

Джозеф слишком поверил в букву закона. В то, что человек с титулом и репутацией не опустится до убийства. Что он будет действовать в рамках приличий — дуэль, клевета, интрига. Джозеф привык к цивилизованным методам войны, где проигравший теряет деньги, но не жизнь. Он забыл, что есть люди, для которых закон — пустой звук, а чужая жизнь — лишь помеха.

Ласселл оказался именно таким. Джентльмен по манерам, бандит по сути. И Джозеф, дурак, поплатился за свою наивность.

С самого начала нужно было вести себя иначе. Не блистать, не красоваться, не пытаться показать Эмили, кто из них лучше. Нужно было прикинуться слюнявым идиотом, который не замечает ничего вокруг. Пусть бы Ласселл расслабился. Поверил в свое превосходство.

Джозеф стиснул челюсть. Идиот. Он, угольный король, переигравший сотни противников в Сити, повел себя как мальчишка, которому захотелось признания. Ему захотелось блеснуть перед Эмили. Показать, какой он ловкий, как легко уничтожает соперника. Покрасоваться перед женой, которая наконец-то смотрела на него не с презрением, а с интересом.

Он медленно выдохнул. Через несколько дней здесь будет Томас. И тогда посмотрим.

Мысль о Ласселле заставила его вспомнить текст телеграммы. Что, если ему станет о ней известно? Впрочем, текст был нейтральным и не раскрывал никаких деталей. А может быть, он уже становится параноиком?

За размышлениями он не заметил, как закрыл глаза и провалился в тот странный, пограничный сон, где боль еще чувствовалась, но уже не так остро.

Очнулся оттого, что дверь тихо скрипнула.

Эмили вернулась к нему. В руках она держала поднос с чашкой, от которой исходил умопомрачительный аромат куриного бульона. Джозеф почувствовал, как желудок свело голодной волной, но он подавил это ощущение.

— Отправила? — спросил он, когда она поставила поднос на столик.

— Да, — ответила она, придвигая кресло к кровати. — Билли уже уехал.

— Билли? — переспросил Джозеф. Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это. В голове было пусто, имена путались, а боль, пульсирующая в ноге, мешала сосредоточиться. — Это тот парнишка с конюшни? Веснушчатый?

— Он самый, — ответила Эмили. — Держится в седле лучше любого взрослого. Я ему доверяю.

Джозеф не мог с ней согласиться. В свой первый же день в поместье он отчитал его со всей присущей ему грубостью. Мальчишка определенно не питает к нему теплых чувств. Впрочем, про кого из слуг можно сказать иначе?

С другой стороны, успокаивал он себя, в телеграмме нет ничего, что могло бы насторожить кого бы то ни было. Даже если Билли прямиком поскачет к Ласселлу, тот не поймет, о чем идет речь.

Эмили тем временем села, зачерпнула ложкой бульон и поднесла к его губам.

— Я бы предпочел ростбиф с кровью, — пробормотал Джозеф, глядя на ложку с бульоном, — И бокал вина.

— Боюсь, тебе придется довольствоваться этим, — сказала она, поднося ложку к его губам. — Доктор велел бульон. И никакого вина. Так что не зли меня! — она сделала страшное лицо и улыбнулась.

— Приятно быть во власти красивой женщины, — усмехнулся он.

Она смутилась — он видел это по тому, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно покраснели щеки.

— Еще скажи, что специально упал с моста, — проворчала она, но в голосе послышалась улыбка.

— Что произошло, пока я был без сознания? — спросил Джозеф.

— Если честно, — Эмили замялась, — я не знаю. Я почти не выходила отсюда и запретила кому-либо беспокоить нас.

— Нас?

— Тебя или меня, — пояснила она. — Приезжал мистер Холт. Говорил какую-то нелепицу о лесных духах. Был очень настойчив, но мистер Дэниэлс выпроводил его.

— Кто еще?

— Мистер Дав приходил. Миссис Энслоу, — перечисляла Эмили. — Должно быть, хотели прийти и остальные, но я передала через миссис Энслоу, чтобы повременили с визитами.

— Понятно. — Джозеф помолчал, глядя на нее. — Был еще кто-нибудь?

Она подняла глаза.

— Ласселл, например? — подсказал он.

Эмили опустила взгляд. И этого было достаточно.

— Он тоже приходил, не так ли?

— Как ты догадался? — спросила она, и на секунду замерла с ложкой в руке. — Мистер Дэниэлс передал мне от него… соболезнования.

Последнее слово она произнесла с трудом, и на лицо ее опустилась тень — как будто ей были неприятны эти воспоминания.

— Соболезнования? — переспросил Джозеф. — По поводу моей кончины?

Она кивнула.

— Дэниэлс передал? Так ты не выходила к нему?

— Нет, — ответила она. — Я не хотела никого видеть.

Джозеф едва сдержал торжествующую усмешку. Не вышла. Не захотела. Ласселл приезжал выражать соболезнования — а она даже не вышла к нему. Это было лучшее, что он слышал за последние дни.

— Хорошо, — сказал он.

Эмили посмотрела на него с недоумением.

— Хорошо? — переспросила она. — Это все, что ты хочешь сказать? Человек приезжал выражать соболезнования по поводу твоей смерти, а ты говоришь «хорошо»?

— А что я должен сказать? — Джозеф скривился. — Спасибо за участие? Мне следует поехать и поблагодарить лично?

— Не смешно, — ответила она, но в голосе ее не было злости. — Он приезжал, когда все думали, что ты мертв. Он был… — она замялась, подбирая слова, — очень учтив. Очень сочувствовал. Сказал, что, если мне понадобится помощь, он всегда рядом.

— Учтив, — повторил Джозеф, и в голосе его послышалось что-то опасное. — Сочувствовал. Предлагал помощь.

— Джозеф…

— Что? — он посмотрел на нее, и она увидела в его глазах тот самый холодный, жесткий блеск, который появлялся у него, когда он собирался кого-то уничтожить. — Я просто повторяю твои же слова.

— В любом случае, это уже не важно, — сказала Эмили.

— Что ты имеешь в виду?

Она не ответила, но выражение лица стало печальным.

— Эмили!

— Я не хочу об этом говорить!

Джозеф посмотрел на нее долгим взглядом. Хотел сказать что-то еще, но передумал. Только кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем.

Эмили чуть расслабилась после его слов, плечи опустились, ушла скованность, появившаяся после упоминания баронета. По-видимому, она подспудно ожидала расспросов и сейчас была благодарна, что их не последовало.

Джозеф доел последнюю ложку и откинулся на подушку. Она поставила чашку на поднос, промокнула ему лицо салфеткой и потом позвала лакея.

Когда они вновь остались вдвоем, он заметил, как она устраивается в кресле — поправляет подушку, расправляет плед — и понял, что она собирается провести так весь день.

— Ты должна отдохнуть, — сказал он.

— Я и собираюсь это сделать.

— Ты не спала последние три дня и выглядишь не лучше меня. В кресле ты не отдохнешь. А только измучаешься.

— Джозеф, я слишком устала, чтобы спорить. — Она подняла на него глаза, и он увидел в них ту самую усталость, о которой говорил. — Я остаюсь здесь.

— Тогда ложись рядом.

Она замерла.

— Ты серьезно? — переспросила она, смотря на него так, как будто он предложил невесть что. В ее глазах мелькнули и удивление, и смущение.

— Вполне. Ложись рядом, — повторил он. — Кровать широкая. Места хватит обоим. Ты будешь рядом, а я буду знать, что ты отдыхаешь.

Она внимательно посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло сомнение.

— Я могу тебе повредить. — возразила она.

— Не повредишь, — ответил он.

Она колебалась. Он видел, как она перебирает в голове доводы за и против, как сомнение борется в ней с желанием просто лечь и закрыть глаза.

— Иди сюда, — сказал он. — Я тоже слишком устал, чтоб уговаривать тебя.

Она медленно поднялась, обошла кровать, легла рядом — на самый край, боясь потревожить. Он чувствовал ее тепло, дыхание, слышал, как бьется сердце.

— Ближе, — сказал он.

— Джозеф…

— Ближе, Эмили, — повторил он, — Мне не настолько плохо, как ты думаешь.

Она придвинулась еще чуть ближе и слегка коснулась его левой руки.

— Да уж, — сказал он насмешливо, разглядывая потолок, — когда я говорил, что знаю десяток способов оказаться с тобой в одной постели, признаться, я имел в виду совсем другое, — насмешливо сказал Джозеф.

Эмили сонно улыбнулась, вспоминая тот разговор. Это было в первый же вечер после его приезда из Глазго, когда они еще не знали, что будет дальше, когда между ними еще висела тяжелая завеса недоговоренности. С того момента прошло чуть больше двух недель, а казалось — годы.

— Выздоровеешь, — поддразнила она его, уже засыпая, голос ее становился все тише, слова медленнее, — и обязательно расскажешь мне, что ты имел в виду.

— Договорились, — ответил он.

Он чувствовал, как ее дыхание становится ровнее, глубже. Как напряжение уходит из плеч, из рук, из всего тела. Как она медленно проваливается в сон.

Он лежал, смотрел в потолок и слушал, как она дышит. Боль никуда не делась — она пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах — но теперь он почти не замечал ее. Рядом спала его жена.

Он закрыл глаза и провалился следом — в тот глубокий, здоровый, целительный сон, которого не было у него уже много дней.