Джозеф помнил все. Он помнил, как отправился на ферму к Холту, как нашел там растерянных пастухов, мертвых овец. Он помнил, как, скача под проливным дождем, гадал, кому и зачем нужны были такие сложности, а потом вдруг догадался, что угодил в изощренную ловушку. И тень на мосту он тоже помнил, и ружейный выстрел, испугавший Дува, который дернулся и как-то уж слишком легко проломил хоть и старый, но вполне еще прочный мост.

Он подумал и о другом: кто-то из дома сообщал Ласселлу о его передвижениях. Ту сцену у клумбы еще можно было списать на случайность. Но дважды случайностей не бывает. В поместье завелся свой человек.

Он знал, что умеет наживать врагов среди прислуги — своей резкостью, нетерпением, грубоватыми манерами. Поэтому найти такого человека не составляло труда. Слишком много желающих. А вот вычислить его, тем более теперь, лежа в постели, он не сможет. Оставалось только меньше болтать и быть осторожнее.

— Нет, — ответил Джозеф, не раздумывая ни минуты, — Помню только, как выехал из поместья.

Доктор окинул его взглядом внимательных, проницательных глаз, но ничего не сказал. Вместо этого он снял очки с переносицы и медленными, размеренными движениям принялся протирать линзы платком.

— Миссис Эттвуд, мне нужно осмотреть вашего мужа, — обратился он к Эмили тоном, не терпящем возражений, и посмотрел очки на свет, — Я вас позову.

Эмили вышла. Дверь за ней закрылась.

— Для человека, который ничего не помнит, вы удивительно не любопытны, — заметил доктор, водружая очки на место. В его голосе слышалась легкая насмешка, но он тут же добавил, — Впрочем, это не мое дело.

Джозеф стиснул зубы. Он дал маху и понял это слишком поздно. Должно быть, опиум, которым его поили последние дни, или боль притупили обычную осторожность, заставили пренебречь тем, что он всегда умел лучше всего — скрывать свои мысли. Хорошо, что доктор не посчитал нужным развивать тему.

— Вы упали с большой высоты, мистер Эттвуд. — сказал доктор, помолчал и добавил, — И конь придавил вам ногу.

— Что с ним? — спросил Джозеф, хотя догадывался, что услышит в ответ.

— Не выжил, — подтвердил доктор.

Джозеф кивнул. Это было понятно еще тогда, когда он лежал в ледяной воде, разглядывал вороного и понимал, что тот не может подняться.

— А со мной? — спросил он на выдохе.

— Я бы сказал, что вы удивительно живучи. Или везучи. Зависит от точки зрения, — ответил доктор, водрузив очки на нос, — Рука сломана, — он взял Джозефа за запястье, осторожно поворачивая, — Но без смещения. Срастется. Плечо выбито — я вправил, пока вы были без сознания. Ребра целы, только ушибы. Голова… — он отвел волосы, осматривая шов. — Глубокий порез, но кость цела. Шрам останется. Можно прикрыть волосами, можно не прикрывать — тут уж, как сами решите.

— Что с ногой? — спросил Джозеф.

И уже знал, что не услышит ничего хорошего. Доктор сделал паузу. Снял очки снова — теперь Джозеф понял, что это не привычка, а способ выиграть время, собраться с мыслями. Положил их на столик, потер переносицу.

— Конь придавил ее, — сказал он негромко. — Кость раздроблена. Осколки сместились. Я сделал все, что мог, но понял, что один не справлюсь. Послали в Мейдстон за хирургом. Ждали его несколько часов. Вы были без сознания, и это, наверное, к лучшему.

Он замолчал. Джозеф не торопил.

— Мы оперировали вместе, — продолжал доктор. — Собирали кость по кусочкам, фиксировали. Хирург сказал, что могло бы быть и хуже. Но… — он тяжело вздохнул, и Джозеф вдруг увидел в нем не врача, который сообщает диагноз, а усталого человека, который сделал все возможное и знает, что этого недостаточно, — мы не волшебники, мистер Эттвуд.

Он замолчал, подбирая слова.

— Вы навсегда останетесь хромым, — сказал он наконец. — Я не могу сказать, насколько сильно. Может быть, вы будете опираться на трость и почти не хромать. Может быть, хромота будет заметной. Но бегать, как прежде, вы уже не сможете. И при езде верхом придется быть очень осторожным. Если это может вас утешить, вы могли бы остаться совсем без ноги.

Джозеф слушал. Смотрел в потолок, где медленно кружились блики утреннего солнца, и чувствовал, как в душе разливается пустота. Он вспомнил, как привык к езде верхом в Шотландии, как ветер бил в лицо, как конь под ним летел, не чувствуя преград. Теперь этого не будет. Никогда.

Закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — позволил себе почувствовать эту боль. Другую, не ту, что пульсировала в ноге. Ту, что сжимала горло, не давая дышать. Позволил — и отпустил.

— Что еще? — спросил он, открывая глаза. Голос был ровным, спокойным, как будто речь шла о пустяке.

— Больше ничего. Я подозревал, что из-за холода у вас может начаться воспаление легких, но вы оказались крепче, чем я думал. Как я уже говорил, вы удивительно живучи.

— Тогда не вижу проблем, — сказал Джозеф. Голос был еще слаб, но в нем уже прорезались привычные нотки. — Хромой угольный король. Звучит даже внушительнее, чем просто угольный король. Мной будут пугать конкурентов.

Доктор посмотрел на него с удивлением. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Любой другой был бы менее спокоен на вашем месте.

— Любой другой на моем месте лежал бы на дне оврага и не дышал, если верить вашим словам, — отрезал Джозеф. — Я умею быть благодарным и не жаловаться.

Доктор помолчал, собирая инструменты в саквояж. Движения его были неторопливыми, но точными.

— Похвально, что вы сохраняете присутствие духа. Правильный настрой способствует скорому выздоровлению, — наконец ответил он, разглядывая его как некую диковинку, и перевел тему, — Могу сегодня дать вам опиум. Боль будет сильной, особенно к вечеру. Я бы на вашем месте не отказывался.

— Не надо, — ответил Джозеф. — Я знаю, чем это заканчивается. Хватит.

Доктор поднял на него глаза.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда терпите, — сказал Мэтьюз, защелкивая саквояж. — Но, если станет совсем невмоготу, я оставлю настойку здесь. Стыдиться тут нечего.

Он поднялся и взял свой саквояж, собираясь уходить. У двери обернулся, бросил быстрый оценивающий взгляд на Джозефа, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Миссис Эттвуд! — позвал он, приоткрыв дверь. — Можете войти.

Эмили вошла сразу — должно быть, стояла у самой двери, готовая к тому, что ее позовут в любой момент. Лицо ее было бледным, руки сжаты в замок перед собой.

— Все, что мог, я сделал, — сказал доктор, обращаясь к ней. — Теперь главное — покой. Никаких волнений. И следите, чтобы он не вздумал вставать раньше времени. Я зайду завтра. И, мистер Эттвуд, — он перевел взгляд на Джозефа, — ваша жена не отходила от вас три дня. На вашем месте я бы дал ей возможность отдохнуть.

Джозеф видел, как Эмили вспыхнула при этих словах. Краска залила ее щеки, шею, даже кончики ушей — яркая, живая, такая неожиданная на бледном, измученном лице.

— Вы преувеличиваете, — выдавила она из себя, но предыдущая реакция выдала ее с головой.

Доктор хмыкнул и вышел, тихо притворив за собой дверь.

— Ты все знаешь? — спросила она, присаживаясь в то же самое кресло и машинально расправляя складки на постели, когда они остались вдвоем.

— Что угольный король теперь хромой? — Джозеф усмехнулся. — Да, мне сообщили. Я, признаться, в восторге. Хромой, злой, с тростью — кого хочешь напугаешь. Теперь меня будут бояться еще сильнее. Наверное, нужно было бы повредить еще и глаз. С повязкой я бы выглядел еще живописнее.

Она пристально посмотрела на него, не зная, верить ли его бодрости.

— И про шрам ты тоже знаешь, — Эмили скорей утверждала, чем спрашивала.

— Да, знаю, — он помолчал, в глазах снова загорелся тот же самый насмешливый огонек, — Меня всегда упрекали в недостатке мужественности. Говорили, что я похож на рыжую девчонку. Теперь есть, чем похвастать.

Эмили мягко улыбнулась.

— Ну, раз уж мы закончили обсуждать мое состояние, — тон Джозефа стал деловитым, как бывало всегда, когда он собирался обсудить дела, — Перейдем к делам, пока я не расслабился окончательно.

— К делам? — переспросила она с удивлением. — О чем ты говоришь? Ты же пошевелиться не можешь.

— Могу, — возразил он и пошевелил пальцами левой руки. — Видишь? Кроме того, то, о чем я хочу попросить не требует, чтобы я поднимался с постели.

— И чего же ты хочешь?

— О, ничего такого, — ответил он. — Нужно вызвать кое-кого из Глазго.

— Кого? — спросила она.

— Донала, — сказал Джозеф. — И Томаса. Они мне нужны.

Эмили нахмурилась. Она хорошо помнила Донала — невысокого, коренастого ирландца, бывшего боксера. Лицо у него было такое, что связываться с ним не хотелось: кривая усмешка, не предвещавшая ничего хорошего, нос, сломанный в нескольких местах и сросшийся неправильно, и огромные кулаки, которые он сжимал так, будто все еще был на ринге.

Одно время Донал жил у них с отцом. Тогда маркиз связался с такими людьми, что упоминать их имена в приличном обществе было стыдно. Эмили только согласилась выйти замуж за Джозефа, и тот, узнав, какая публика появляется в их доме, распорядился, чтобы Донал разобрался с этим. Ирландец поселился в прихожей, и Эмили, проходя мимо, каждый раз чувствовала, как по спине бежит холодок. Но следовало признать, что он знал свое дело: сомнительные знакомые исчезли. А однажды Донал и вовсе защитил ее от Рейчел — перехватил ее руку, когда та в припадке гнева замахнулась, чтобы дать Эмили пощечину.

Она слышала, что он предан Джозефу, что он надежен и что его боятся те, на кого укажет ее муж. Но видеть здесь в Кенте, в их тихом поместье человека столь специфичных достоинств…

— Зачем тебе Донал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что здесь случилось такого, что тебе понадобился такой человек?

Она смотрела на супруга, и в глазах ее было беспокойство, которое ей не удалось скрыть.

— Как зачем? — Джозеф усмехнулся. — Ты посмотри на меня. Я даже с кровати встать не могу самостоятельно. Доктор сказал, что недели две-три придется лежать, а потом еще неизвестно, как пойдет. Дэниэлс, конечно, человек хороший, но таскать меня на себе он не сможет. А Донал сможет.

Она помолчала, обдумывая его слова.

— Джозеф, я не понимаю… Ты хочешь, чтобы он был кем-то вроде твоей… — она замялась, подбирая слово, — сиделки?

— Я хочу, чтобы он был рядом, — ответил он. — И не только для того, чтобы таскать меня. Когда я встану, мне понадобится помощь, чтобы передвигаться по дому. Опираться на трость — это одно, а подниматься по лестнице, выходить во двор… сама знаешь, Донал сильный, он справится, если что.

— Но у нас есть слуги, — возразила она. — Дэниэлс распорядится…

— Эмили, ты же знаешь, как мне тяжело управляться с прислугой. Они все меня боятся, — возразил Джозеф. — А Донал — нет. И я ему доверяю. Мне будет спокойнее, если он будет рядом. К тому же незачем ему прохлаждаться в Шотландии.

Она пристально посмотрела на него. В его словах была своя логика, но распоряжение все равно казалось слишком надуманным.

— Ты уверен, что ничего не случилось? — спросила она тихо.

— Разумеется, уверен, — ответил он, и его голос прозвучал спокойно, даже буднично. — Просто я не привык быть таким беспомощным. Хочу, чтобы рядом был Донал.

— Допустим. А Томас?

Как Эмили поняла, сейчас он стал кем-то вроде управляющего в Ланакшире, без которого, как утверждал ее муж, там совсем не обойтись. Полтора года назад молодой человек был всего лишь секретарем. Эмили не знала всех нюансов столь головокружительного роста, но Джозеф очень ценил его. И в первую очередь за его умение найти почти любую информацию. Вызов этих двоих в Кент выглядел не просто странным, а подозрительным.

— Я уехал из Глазго в сильной спешке, и даже не видел Томаса. Хочу передать ему указания лично.

Она кивнула.

— Хорошо. Я напишу ему письмо.

— Нет, слишком долго. Пошли кого-нибудь как можно быстрее в Мейдстон. На телеграф. Возьми бумагу, я продиктую текст сообщения.

Она достала из ящика стола лист и чернила с пером, присела на край кровати.

— Пиши: «Томасу. Крэмби-Холл. Срочно. Донала взять».

Эмили хмыкнула и с возмущением посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Спорить с человеком, который три дня был между жизнью и смертью, было выше ее сил.

Она сложила листок, убрала в карман и вышла, не оглядываясь.