Пастухи ждали у пролома в ограде. Их было трое — молодые парни, крепкие, сильные, с кожей, загрубелой от ветра и солнца, не из пугливых. Такие в драке за себя постоят и чужого не испугаются, дадут отпор волку или собаке. Но при приближении Джозефа они сбились в кучу, как ягнята, и смотрели на него с такой надеждой, словно только он мог их спасти.

Джозефу стало не по себе. От чего спасти? Что за странную тень они видели вчера?

Один из них, самый молодой, не отрывал взгляда от леса. Глаза у него были круглые, белые, осоловелые от ужаса. Другой сжимал в руках топор — стиснул так, что костяшки побелели, хотя оружие это было совершенно бесполезно против того, кого они боялись. Третий просто стоял, вцепившись в изгородь, и смотрел в одну точку невидящими глазами. В руках он машинально зажал ружье.

— Ну, показывайте, — скомандовал Джозеф, стремясь придать голосу уверенность, которая стала его покидать. Уж слишком странно было видеть, как трое здоровенных парней и старик Холт в придачу, который и сам был далеко не робкого десятка, с суеверным ужасом таращатся в чащу, словно ожидая увидеть там само исчадие ада.

Пастухи не тронулись с места. Тогда Холт, вздохнув, спешился и пошел вперед сам, жестом приглашая Джозефа следовать за ним.

Пролом в ограде был такой, что его мороз продрал по коже.

Доски не были выбиты изнутри или снаружи. Они были словно раздавлены. Несколько толстых, в руку толщиной, треснули посередине, как спички. Другие вылетели вместе с креплениями — железными скобами, вбитыми в столбы на добрых четыре дюйма. Скобы были вырваны с мясом, столбы расщеплены в щепки.

Джозеф провел рукой по краю обломка. Дерево было сырым, тяжелым, но слом — свежий, белый, без следов гнили. Он попытался представить силу, которая могла это сделать. Не смог. Такую доску невозможно проломить с наскока. Ее надо долбить, бить снова и снова, и даже тогда не факт, что получится.

От увиденного его самого на мгновение захватил тот самый липкий, иррациональный ужас, который, видимо, уже несколько дней жил в этих людях. Все выглядело так, будто кто-то огромный и очень сильный — нечеловечески сильный — проломил изгородь одним мощным ударом, чтобы проникнуть на пастбище и добраться до овец.

На мгновение ему самому захотелось посмотреть на лес — туда, куда то и дело поглядывал перепуганный парень. Туда, откуда, по их словам, пришла эта напасть. Но усилием воли он подавил глупый импульс.

Даже не думай. Он не имеет права проявить слабость, а тем более страх. Не здесь, не сейчас, не с этими людьми.

Джозеф с досадой подумал, что стоит ему провести в обществе старика и его пастухов еще час — и он, пожалуй, действительно поверит в какую угодно чертовщину. В фей, в эльфов и прочих духов. И сам будет вот так же трястись, сжимать в руке совершенно бесполезный топор и вглядываться в темноту между деревьями.

Словно вторя его мыслям за спиной раздался сдавленный шепот:

— Это лесной дух, — голос дрожал, срываясь на истеричные нотки. — Это дух, сэр. Не человек. Мы все пропадем.

Джозеф обернулся. Пастух с топором смотрел на него безумными глазами. Губы его тряслись, пальцы, сжимающие топорище, ходили ходуном. Еще минута — и он сорвется в панику, побежит прочь, увлекая за собой остальных. Страх как заразная болезнь.

— Заткнись, болван! — рявкнул Джозеф.

Он подошел к нему вплотную и влепил пощечину. Сильную, от души, так, чтобы голова дернулась и в глазах заискрилось. Ладонь обожгло, голова парня мотнулась в сторону.

На мгновение Джозефу показалось, что сейчас произойдет непоправимое — пастух кинется на него с топором. Он пожалел, что не взял с собой ни кнута, ни пистолета, но кто бы мог подумать, что невинная поездка к живущему на отшибе старику, как ему представлялось в Крэмби-Холле, обернется настоящими проблемами.

Пастух замер, захлопал глазами. Оружие в его руках дрогнуло, но не поднялось. Джозеф стоял перед ним, тяжело дыша, и смотрел прямо в эти безумные глаза, пока в них не начало проступать что-то похожее на осмысленность.

— Ты мужик или баба? — зло спросил он, так, чтоб услышали все. В голосе проступило что-то грубое, уличное. — Испугался тени в лесу? Тени, болван! А ну возьми себя в руки.

Пастух сглотнул. По щеке его расползалось красное пятно — след от пощечины. Но взгляд уже прояснился.

— Там... там тень была, сэр, — словно себе в оправдание выдавил он, показывая рукой в лес по ту сторону ограды. Джозеф с удовлетворением отметил, что голос уже не срывался в истерику. — Огромная, выше человеческого роста. Стояла и смотрела. А потом исчезла.

— Исчезла, — передразнил Джозеф и усмехнулся, и в этой усмешке было столько ледяного презрения, что пастухи невольно поежились. — А ты, значит, решил, что это нечистая сила? Может, еще скажешь, что видел, как она сквозь землю провалилась? А может у нее крылья выросли?

— Но она действительно исчезла. Так не бывает, сэр, чтобы человек… — начал было другой парень, но Джозеф не дал ему договорить.

— Не бывает, если не знаешь, как спрятаться.

Джозеф перевел взгляд туда, куда указывал пастух с топором. Всмотрелся в лесную чащу, сощурившись, словно видел там что-то, чего не видели они. Тени сгущались, ветви сплетались в причудливые узоры, и даже ему на мгновение показалось, что между стволами мелькнуло что-то — высокое, темное, нечеловеческое. Он моргнул. Ничего. Потом снова повернулся к ним.

— Я даже отсюда вижу, как там много старых деревьев. Дуплистых, кривых, с такими стволами, за которыми взрослый мужик спрячется так, что будешь стоять в двух шагах — не заметишь. Шагнул за ствол — и нет тебя. Хоть кому-то пришло в голову пойти туда и посмотреть?

— Да как можно, сэр? — подал голос самый молодой, глядя на него с недоумением. — Там же лесной дух

— Ну, конечно. И он так испугался вашего топора, — Джозеф кивнул на того, кому дал пощечину, — что решил спрятаться. И вы, — он снова обвел всех взглядом, — в это верите?

Повисла тишина. Джозеф замер, понимая, что сейчас все и решится. Он говорил уверено, насмешливо, но, по правде говоря, сам до конца не верил своим словам. Где-то внутри все еще жил липкий, животный страх, от которого так просто не избавиться.

За спиной одобрительно крякнул Холт. Пастухи переглянулись, и Джозеф увидел, как в их глазах что-то меняется. Ужас никуда не делся — он сидел слишком глубоко. Но теперь к нему примешивалось сомнение. Этого было достаточно. По крайней мере сейчас.

Он отвел взгляд от пастухов и перевел его на старика. Тот уже направился к дыре в изгороди, присел на корточки и внимательно изучал сломанные доски.

— Смотрите, сэр. — Он поднял один из обломков, когда Джозеф подошел к нему, повертел в руках, поднося поближе к свету. — Видите эти следы?

Джозеф наклонился, вглядываясь. Теперь, когда над ним больше не довлели иррациональный страх пастухов и собственная нервозность, он заметил то, на что не обратил внимания прежде. На потемневшем от времени дереве виднелись едва различимые вмятины — аккуратные, будто кто-то вдавил металл в сухую, крепкую древесину.

— Вмятины, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Провел пальцем по краю одной из них. Мозг работал лихорадочно, перебирая образы из прошлого. Он узнал эти следы раньше, чем смог вспомнить, где именно их видел. Навыки, приобретенные в трущобах Ист-Энда, даже через столько лет забыть было невозможно.

В детстве лом был так же привычен, как нож или молоток. Им вскрывали двери, когда хозяева забывали ключи. Им же — когда никаких ключей не было и в помине. В тамошних переулках любой мальчишка знал, как поставить инструмент под нужным углом и куда надавить, чтобы доска лопнула, как спичка.

Он и сам промышлял в детстве взломом, но быстро понял, что подобный путь рано или поздно приведет к неприятностям и только глубже утянет на дно.

Здесь были точно такие же вмятины.

— Лом, — сказал Джозеф.

— Ага. — Холт оживился, ткнул пальцем в самую глубокую отметину. — Вы тоже видите, сэр? И вон тут еще, и тут. Кто-то ломом поработал, ставил под углом и давил. Доски и лопнули, как спички.

Джозеф кивнул, не отрывая взгляда от изломанной ограды.

— Значит это сделал человек.

Он обошел пролом кругом, вглядываясь в каждую пядь земли. Пусто. Ни отпечатка сапог, ни сломанной ветки, ни единой зацепки. Тот, кто здесь орудовал, либо умел летать, либо был слишком осторожен, чтобы попасться так глупо.

— Ни одного следа, сэр, — Холт развел руками. — Я уж все тут обшарил.

— Отправь своих парней вдоль ограды. Футов на триста в обе стороны. Пусть поищут следы там, — сказал Джозеф, чувствуя, что внутри начинает зарождаться раздражение.

— Уже отправлял, сэр. — Старик покачал головой. — Ничего. Вообще ничего. Будто и не было никого. И это не все, сэр. — Холт кивнул на овечий загон, — Пойдемте. Я покажу.

Старик двинулся дальше и молчал, только покрепче сжимал ружье да поглядывал по сторонам. Джозеф пошел следом, чувствуя, как с каждым шагом настроение становится все хуже.

Зачем он здесь?

Серьезно. Он — Джозеф Эттвуд, угольный король, один из самых влиятельных людей в Сити. Он умел читать балансовые отчеты, выкручивать руки конкурентам, находить общий язык с банкирами и делать так, чтобы с ним считались. А сейчас он идет смотреть на мертвых овец. На мертвых, черт возьми, овец!

Он не мясник. Не охотник. Не следопыт. Что он здесь забыл?

Раздражение, зародившееся несколько минут назад, грозило перерасти в бешенство.

Черт бы побрал этого упрямого старика с его склочным характером! Если бы не его вечные дрязги с соседями, не его привычка лезть в драку по любому поводу и спорить до хрипоты с каждым встречным, он, Джозеф, сидел бы сейчас дома. В тепле, в уюте, напротив жены с ее горящими от смущения и одновременно решимости глазами. А вместо этого торчит на краю света, разбирается в чьих-то мелких разборках, пока время утекает сквозь пальцы.

Он поднял голову и посмотрел на небо.

Солнце клонилось к западу, уже почти касаясь верхушек дальних сосен. Час, от силы полтора, и начнут сгущаться сумерки.

Джозеф стиснул челюсть.

К семи он не успеет. Даже если прямо сейчас развернется и поскачет обратно, даже если будет гнать Дува так, как не гнал еще никогда в жизни, — не успеет. А на этой проклятой лесной дороге, где шагу ступить некуда, не напоровшись на корень или чью-нибудь нору, быстрая скачка в сумерках — чистое самоубийство.

Он снова взглянул на небо и выругался сквозь зубы.

Тучи. Откуда они только взялись? Еще пару часов назад небо было чистым, без единого облачка, а теперь с северо-запада уже наползала серая хмарь. К вечеру польет. И тогда дорога превратится в месиво.

— Черт, черт, черт, — прошептал он, сжимая кулаки.

Почему все это должно было случиться именно сегодня? В тот самый день, когда Эмили наконец перестала бояться, когда в ее глазах зажегся тот самый огонь, которого он ждал столько недель? Почему этот старый дурак Холт не мог подождать до завтра со своей чертовщиной? Почему какой-то подонок с ломом, питающий страсть к театральности, решил устроить свое представление именно здесь и сейчас?

Холт остановился у загона, жестом подозвал его ближе. Джозеф подошел, глянул через ограду — и сразу пожалел, что сегодня ел.

Шесть туш лежали в разных концах загона, и даже издалека выглядели жутко. Запах крови ударил в нос — густой, тяжелый, почти осязаемый. Мухи роем кружили над тушами, липли к остекленевшим глазам, к разверстым ранам. Джозефа едва не вывернуло. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и заставил себя дышать глубже, ровнее. Холт несмотря на возраст и усталость последних дней сноровисто перемахнул через изгородь, Джозеф — за ним, хотя у него это получилось не столь ловко.

Подошли к ближайшей.

— Глядите, сэр, — Холт присел на корточки, перевернул тушу. — Вот сюда смотрите.

Джозеф наклонился, вглядываясь туда, куда показывал старик, но видел только одно — сплошную мешанину из шерсти, крови и чего-то, к чему лучше не присматриваться. Для него это был просто огромный кусок мяса, и ничего больше.

— И что я должен тут увидеть? — спросил он, борясь с приступом тошноты, — Я не мясник и не охотник. И в ранах не разбираюсь.

— А я и не ждал, что вы разбираетесь, сэр, — сказал старик спокойно. — Вы здесь не для того. Я не понимаю, что здесь происходит. Так может вы поймете? Что не знаете — объясню.

Он снова ткнул пальцем в рану.

— Глядите сюда. Видите, какие края? Рваные, лохматые, будто их жевали. Зверь так не делает. Зверь рвет один раз, чисто, от души. А это тыкали. Много раз, тупым лезвием, в одно и то же место. А потом еще и рану руками драли. Как будто человек старался, чтоб похоже было. Но сам тоже не мясник и не охотник.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку.

— Я все утро этих овец разглядываю. Зверь тут ни при чем. Это человек работал. Глупый, неумелый, но человек. Вопрос только — почему собаки не брехали?

— Подожди, — Джозеф поднял руку, останавливая его. — Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек? — Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад. — Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?

— А что ж мне, по-вашему, делать-то надо было? — Холт насупился. — Самому в лес идти, этого урода ловить? Мне семь десятков, сэр! Я уж не бегаю, как раньше! А пастухи все, как один твердят, что это лесной дух.

— А я, значит, побегаю? — Джозеф шагнул к нему, и его и так не безупречная речь снова поплыла. В тоне появились грубые, лающие нотки кокни, от которых Холт даже растерялся на мгновение, — Ты ничего не попутал? Я тебе кто? Шпик? Ты для чего на записке накарябал — «чертовщина»? Чтоб я примчался, как угорелый, бросив все дела?

Холт явно не до конца разобрал слова, но общий смысл уловил.

— А что я должен был написать? — он шагнул вперед, и в голосе его зазвучала злость загнанного в угол человека. — «Уважаемый сэр, приезжайте, у меня овец порезали, пастухи лесного духа видели, а я сам не знаю, что это такое»? Я и написал — чертовщина! Потому что не знаю, как это еще назвать!

— Чертовщина, — повторил Джозеф, и в его выговоре это слово прозвучало грубо, почти как ругательство. — Ты мне про чертовщину написал, а сам с самого начала знал, что это человек! Ведь так?

— Знал! — Холт не отступил. — Знал, да только парни видели тень в лесу, выше человеческого роста, собаки молчали, а овцы искромсаны. Ты мне скажи, на хрена так все усложнять? Нормальный человек сарай подожжет, собаку отравит или скот уведет! Кто будет так изощряться и зачем?

— А я откуда знаю? — рявкнул Джозеф. — Ты мне скажи, старый ты пень! Кому ты дорогу перешел, что тебя так достают? Я тут при чем? Я по твоим разборкам ехать должен?

— А кому ж ехать, если не хозяину?! — Холт уже не сдерживался, багровея на глазах. — Ты за эту землю деньги получаешь, ты и разбирайся, что тут творится! Мои пастухи в лес боятся нос сунуть, собаки молчат, следов нет, а овцы — вон они! — он ткнул рукой в сторону туш. — Я тридцать лет здесь живу, сэр! Тридцать лет! И никогда такого не видал! А ты мне говоришь — разборки!

— А что это, по-твоему? — Джозеф шагнул к нему вплотную. — Думаешь, если пастухи тени видят, так это сразу черти с вилами? Человек это, понятно? Человек с ломом и тупым ножом, таким же тупым как башка у твоих пастухов, который хочет, чтоб вы тут со страху по углам забились! Вспоминай, кому ты дорогу перешел.

Старик открыл и закрыл рот, собираясь с мыслями. По-видимому, список был длинным.

— Ну... - протянул он неуверенно, и Джозеф увидел, как ярость в нем гаснет, сменяясь чем-то похожим на стыд. — Грей, например. Мы с ним весной сильно поругались. Из-за межи. Он тогда кричал, что я еще пожалею.

— Грей? — Джозеф прищурился. — Тот самый, у которого жена только что родила? Который из дома выходить боится, потому что ребенок слабый?

Холт смешался.

— Ну... да. Наверное, не он.

— А еще?

— Томпсон. Я ему прошлой осенью морду набил. Прилюдно. На ярмарке. Он тогда сказал, что я за это отвечу.

— У Томпсона сломана нога. Он не то, что по лесам бегать не может, из дома не выходит.

Холт побледнел.

— Откуда вы знаете, сэр?

— Потому что я интересуюсь своими арендаторами! А ты мог бы интересоваться своими соседями! — рявкнул Джозеф. — Я знаю, у кого что болит, кто с кем враждует, кто на что способен! А ты, старый дурак, даже не удосужился проверить, прежде чем дергать меня из-за своей ерунды!

Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не помогало. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Он снова подумал об Эмили и понял, что злится скорей на себя, чем на арендатора.

Нужно было с самого начала послать старика куда подальше. Или отправить сюда управляющего. А вместо этого он бросил жену из-за какого-то старика с его дохлыми овцами.

— Ладно, — сказал он наконец, уже тише. — Значит, не знаешь.

— Не знаю, сэр, — Холт понурился, и это было на него совершенно не похоже. Скажи Джозефу кто-нибудь, что он увидит его в таком состоянии, никогда не поверил бы. — Виноват. Язык у меня... сам знаю, не сахар. Со многими переругался. На ярмарках, на сходах, с соседями из-за каждой межи. Мог и прилюдно кого обозвать, и по шее дать, если полезет. Список длинный будет. А кто на такое способен — чтобы овец резать, в лесу прятаться, следов не оставлять... - он покачал головой. — Не знаю, сэр. Хоть убейте, не знаю.

Джозеф посмотрел на него долгим взглядом. Старик стоял перед ним — усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. И в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Только растерянность человека, который вдруг понял, что его собственный язык, его привычка лезть в драку по любому поводу обернулись настоящими проблемами.

— Ладно, — повторил Джозеф уже спокойнее, окончательно овладев собой. — Завтра пришлю людей. Будешь прочесывать лес. И запомни, Холт: если ты еще раз вызовешь меня из-за такой ерунды, не разобравшись, я с тебя три шкуры спущу. И мне плевать, если потеряю арендатора. Мне мое время дороже твоей ренты. Ты понял?

— Понял, сэр, — буркнул старик.

Джозеф развернулся и пошел к лошади. Старая, смирная кобыла, на которой он сюда приехал, терпеливо ждала его у дыры в изгороди, переступая с ноги на ногу. Джозеф потянулся к поводьям.

Теперь, когда адреналин схлынул, он отчетливо понимал: до дома Холта полчаса, а оттуда до Крэмби-Холла — еще два часа, если не больше. По лесной дороге, в темноте, под начинающимся дождем. Он не успеет. Он уже не успел.

Когда он въезжал под сень деревьев, с неба упали первые капли. Крупные, тяжелые. Они застучали по листьям, по его шляпе, по плечам.