Джозеф выехал из Крэмби-Холла почти сразу же после ланча, и, надо признаться, уезжал с чувством глубокого сожаления.

Не то чтобы ему не нравилось разбираться с делами поместья. Он любил свое дело, любил вникать в суть проблем, находить решения, наводить порядок. Но сегодня был особенный день. Сегодня он предпочел бы остаться дома.

Эмили после их утреннего разговора за завтраком была сама не своя. Краснела, смущалась, отводила глаза — и при этом в них горело такое упрямое, такое твердое выражение, что Джозеф сразу понял: она наконец-то на что-то решилась. И только вечер мог показать, как далеко простирается ее решимость.

Джозеф поймал себя на том, что уже час прокручивает в голове возможные варианты. Остановятся ли они на том, что было на первых страницах ее запретной тетрадки? Томные вздохи, многозначительные взгляды, целомудренные поцелуи и легкие поглаживания — в этом, конечно, тоже есть своя прелесть. Но его, признаться, больше интересовало продолжение. Тот самый рисунок из середины, который был с такими подробностями, знанием дела и самое главное — удовольствием — запечатлен неизвестным художником.

Интересно, до какого момента дочитала его супруга?

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Его чопорная, благонравная, воспитанная гувернантками жена, которая краснеет от одного упоминания о супружеских обязанностях, — и эта же самая женщина по ночам читает неприличные романы. А теперь еще и смотрит на него так, будто решает, стоит ли воплощать прочитанное в жизнь.

Определенно, стоит.

Но вместо этого он ехал к черту на кулички, к старику Холту, который, судя по записке, в своем отшельничестве спятил окончательно и бесповоротно.

«Выезжайте срочно, сэр. Здесь творится какая-то чертовщина», — написал старик.

Записка пришла перед самым ланчем. Джозеф очень надеялся, что эта самая чертовщина окажется обычной лисой или забредшей собакой, или пьяным пастухом, который напугал всю округу, потому что, если нет — он застрянет там до ночи.

А ночью ему нужно быть дома. Черт, ему вообще не следовало никуда ехать, а остаться с женой, провести с ней весь день, наслаждаться смущением и подготовить к тому, что будет, когда они останутся вдвоем.

Но игнорировать старика Холта он все-таки не мог. Тот, если верить договору аренды, помнил еще деда Эмили, аккуратно вносил ренту на протяжении чуть ли не тридцати лет и никогда не создавал проблем. Откажись Джозеф помочь — и вскоре по всему Кенту поползут слухи, что новому хозяину Крэмби-Холла плевать на своих арендаторов.

И ладно бы, если бы в записке была бы хоть какая-то определенность. Напиши Холт: «крыша прохудилась» или «сосед забор сломал» — Джозеф отправил бы управляющего и дело с концом. Но от записки веяло таким сверхъестественным ужасом, что отмахнуться от нее было невозможно. Старик, не боявшийся ни волков, ни разбойников, вдруг заговорил о чертовщине. Значит, случилось что-то из ряда вон. Пришлось выезжать самому.

Он пришпорил коня, отгоняя мысли об Эмили. В конце концов, чем быстрее он разберется с делами, тем быстрее вернется. А там... что ж, там видно будет. Возможно, ему даже удастся убедить жену, что некоторые вещи из книжек стоит попробовать на практике.

В образовательных целях, конечно.

Джозеф пожалел, что не выехал раньше, до ланча. Холт жил на самой границе владений маркизов Крэмби — дальше земли уже уходили другим соседям. Дорога оказалась еще хуже, чем он ожидал. Лесная тропа петляла меж деревьев, то ныряя в низины, где после недавнего дождя копыта коня увязали в еще не успевшей просохнуть грязи, то карабкаясь на пригорки, где корни вековых сосен вспучивали землю. Даже обычная рысь требовала от всадника полного внимания. Поэтому до фермы предстояло добираться долго — никак не меньше двух часов в одну сторону, и под конец своего пути Джозеф чувствовал себя измотанным в конец.

Но неприятности только начинались.

Холт встретил его на подъезде к ферме, и Джозеф сразу понял: дело много хуже, чем он думал, покидая Крэмби-Холл.

Старик стоял у ворот, перекинув ружье через плечо, и вглядывался в лесную дорогу с таким вниманием, будто ждал, что из-за деревьев вот-вот выйдет нечто неведомое. Поза была напряжена, отражая готовность вскинуть ружье при первом же подозрительном движении. Завидев всадника, Холт ощутимо расслабился и шагнул навстречу.

— Сэр! Хорошо, что приехали! — голос его звучал глухо, с хрипотцой, но не дрожал.

Старик не был паникером. Он тридцать лет управлял этой фермой, пережил и неурожаи, и падеж скота, и соседские тяжбы. Если уж он встревожился, значит должна быть веская причина.

— Говори толком. — Джозеф спешился, передавая поводья подбежавшему мальчишке. — Что случилось? Где?

— На дальнем пастбище, сэр. За леском, где прошлогодняя вырубка. Пастухи утром собирались выгонять стадо, а там... — Холт махнул рукой, не в силах подобрать слова. В этом жесте было что-то, от чего у Джозефа кольнуло под ложечкой.

— Далеко?

— Верхами — с полчаса, не больше. Лошади оседланы.

Джозеф взглянул на небо. Солнце стояло еще высоко — если не задерживаться, можно успеть обернуться до темноты, а ему хотелось закончить с делом как можно скорей.

— Хорошо, едем. — он с трудом подавил вздох. — Для меня лошадь найдется? Я хочу дать Дуву отдохнуть.

— Разумеется, сэр. Я так и подумал.

Холт повел его не к дому, а сразу в обход, к загонам. Джозеф мельком отметил, что движения старика утратили ту быструю, уверенную четкость, которую он запомнил при первой встрече. Теперь они были замедленными, словно каждое движение давалось с трудом. Морщины на лице стали глубже, да под глазами залегли темные тени, выдававшие не одну бессонную ночь.

Что у него тут происходит?

— Вы сами-то хоть спали? — спросил Джозеф, принимая поводья.

— Куда там, сэр. — Холт уже вскакивал в седло, но сделал это медленнее, чем обычно, с заметным усилием. — Заснешь тут, когда такое творится. Не до сна.

Он не договорил, только махнул рукой и тронул лошадь.

Они поехали на дальнее пастбище верхом по узкой лесной тропе, где даже вдвоем приходилось держаться гуськом. Как объяснил Холт, пастухи обычно гнали овец по пастбищу, но пришлось бы делать петлю. По этой же дороге добраться было быстрей всего. Старик ехал впереди, Джозеф — за ним — на старенькой, но смирной кобыле.

Лес смыкался вокруг тропы стеной — старые ели, замшелые валуны, гнилые стволы, поваленные буреломом. Воздух здесь казался тяжелым, спертым, пропитанным запахом прелой листвы и сырой земли. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось слишком громким.

По дороге Холт то и дело оглядывался на лес, подступавший к тропе с обеих сторон. Тот стоял тихий, темный, настороженный. Холт держал ружье наготове, не вскидывая, но и не убирая, и это начинало раздражать.

— Холт, — не выдержал Джозеф, когда тропа расширилась достаточно, чтоб можно было ехать рядом. — Вы мне объясните наконец, что здесь происходит? Кого вы там высматриваете?

Холт остановился, повернулся к нему. Лицо у него было усталое, осунувшееся, но взгляд оставался твердым.

— Сэр, я многое повидал на своем веку. Но то, что здесь творится последнюю неделю, не видел никогда.

— Неделю? — Джозеф нахмурился. — Так почему вы не сообщили мне об этом раньше?

— А что сообщать? — Холт пожал плечами и продолжил движение. — Подумаешь, одна мертвая овца. Мы все тогда не придали значения. И заметили-то не сразу, только когда считать стали — хватились. Думали, волки. Или собака одичалая. У Грейвзов так было в том году.

— И что, много овец потеряли?

— Одну. Потом через три дня — еще две. — Холт говорил глухо, не оборачиваясь. — Мы думали, зверь. Обходили лес, искали следы — ничего. Ну, думаем, повезло, ушел. А вчера вечером, перед самым закатом, пастухи увидели...

Он замолчал, вглядываясь в лес. Джозеф ждал.

— Ну? Что увидели пастухи? — с нетерпением спросил Джозеф, когда молчание затянулось.

Холт обернулся. Взгляд у него был странный — не испуганный, нет, скорее недоверчивый, словно он сам не верил тому, что собирался сказать.

— Тень, сэр. Там, где пастбище заканчивается, а лес начинается. Стояла и смотрела. А когда окликнули — исчезла. Не убежала, не спряталась — просто... как будто растаяла.

Джозеф хотел сказать, что в лесу легко спрятаться, что темнота и страх творят с людьми странные вещи. Но, глядя в это осунувшееся, серьезное лицо, промолчал.

— И вы решили, что это не волки?

— Конечно, не волки, сэр. Волки оставляют следы. А после того, как мы нашли ограду — тем паче поняли, что это не волки.

— Ограду?

— Сегодня утром, сэр. Сами увидите. Я не сумею объяснить.

— И кто же, по-вашему, перерезал овец?

— Не знаю, сэр. — Холт обернулся, и в его глазах Джозеф увидел то, от чего внутри похолодело. Не страх и не паника, растерянность человека, который столкнулся с чем-то, чему у него нет объяснения. — Я живу здесь тридцать лет. Видел лис, волков, медведей не видел — нет их тут — но знаю, как выглядят их следы. А того, что происходит сейчас, никогда раньше не было. Пастухи Бога поминают. И я, грешным делом, тоже начал.

— Чертовщина, значит? — Джозеф усмехнулся, но вышло невесело.

— Чертовщина, сэр, — подтвердил Холт и сплюнул под ноги лошади. — Самому тошно, а слова не подберешь другого.

— И что же вы хотите от меня?

Холт посмотрел на него долгим взглядом.

— Чтоб вы посмотрели, сэр. Я в нечистую силу не верю и никогда не верил. Да только не могу взять в толк, кто же это тогда. Что за зверь себя так ведет?

— Я не следопыт, — напомнил ему Джозеф резче, чем хотел бы.

Может статься, что его приезд сюда окажется вовсе бесполезным.

— Не хотелось мне шум поднимать. Тем более без вас. Да и вы человек пришлый, нездешний, городской. И в сказки не верите, — пожал плечами старик, нимало не раздосадованный тоном лендлорда, — Может, увидите то, чего не видим мы. А если нет... — он развел руками. — Тогда уж и не знаю. Может, мистера Дава позвать.

— Викария? — Джозеф поднял бровь, пытаясь понять, говорит ли старик серьезно или просто отчаялся настолько, что готов хвататься за любую соломинку. — Вы серьезно, Холт?

— А что, сэр? — старик дернул плечом, и в этом жесте не было ни капли насмешки. Только усталость и растерянность. — Я не знаю, кто это делает. И чем больше думаю, тем меньше понимаю. Пастухи все как один утверждают: нечистая сила. Они люди простые, темные, но зря болтать не станут. Если уж они говорят, что видели тень, которая исчезла, значит, было там что-то.

Джозеф хотел было возразить. Сказать, что нечистой силы не бывает, что всему есть разумное объяснение, что пастухи могли обознаться со страху. Но, глядя в это осунувшееся, серьезное лицо, понял: спорить бесполезно. И, возможно, Холт действительно был не так уж и не прав, решив сначала вызвать его.

Они продолжили путь. Лес здесь становился гуще, тропа опять сузилась. Холт больше не заговаривал, только поглядывал по сторонам да покрепче сжимал ружье. Джозеф ехал следом и думал.