Лес сомкнулся над ним, едва он свернул на дорогу, ведущую к поместью. Дождь уже не мелко накрапывал, а лил сплошной стеной, тяжелой, холодной, хлещущей по лицу, по плечам, по шее. Дув шел почти шагом — быстрее было нельзя. Корни, выпиравшие из земли, скользкая глина, лужи, в которых тонули копыта по бабки. Каждый шаг давался с трудом — вороной оступался, прядал ушами, всхрапывал, и в этом всхрапе Джозеф слышал ту же усталость, что копилась в нем самом. Он чувствовал, как дрожат бока коня под его онемевшими ногами, как тяжело, прерывисто дышит тот, выбиваясь из сил. Он сам промок до нитки, вода стекала за воротник, забиралась в сапоги, делала одежду тяжелой, липкой, чужой. Пальцы онемели, не чувствовали поводьев.

Холод пробрал его до костей, казалось, вытравив все теплое, что еще было в нем. Проклятый лес все никак не кончался. Стволы тянулись бесконечной чередой — старые, замшелые, скрюченные, похожие на молчаливых стражников, застывших по обе стороны дороги. Ветер гудел в кронах, срывал листья, швырял их в лицо, и они липли к мокрой коже, к губам, к векам.

Сумерки сгустились, а окрестности слились воедино. Неба не было — только сплошная серая пелена, низко нависшая над верхушками деревьев. Спроси его, где он находится, и он ни за что не смог бы ответить на этот вопрос. Дорога, по которой он приехал, исчезла в темноте; та, что ждала впереди, терялась среди стволов. Лес тянулся во все стороны одинаковый, бесконечный, глухой. Сколько еще добираться до поместья — он не знал даже приблизительно.

Он попытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он выехали с пастбища. Час? Два? Вечность? Время здесь текло иначе — тягуче, вязко, как смола. Казалось, он едет по этому лесу уже не часы — дни, годы. И конца этому пути не будет никогда.

С тоской подумал о доме — о тепле, о сухой одежде, о свечах в библиотеке, об ужине. Об Эмили. Она, наверное, уже не ждет. Или ждет, сидя у окна, вглядываясь в темноту, и каждый шорох заставляет ее сердце биться быстрее. Он представил, как она гасит свечи одну за другой, как кутается в шаль, как смотрит на часы. Как ее лицо меняется: от томительного ожидания — к тревоге, а от тревоги — к страху. И от этой мысли стало даже хуже, чем от холода.

С досадой в который уже раз подумал, что первым делом нужно было привести в порядок дороги, а не распыляться на овец, арендаторов, яблони да груши. Что проку в яблоневых садах, если по такой дороге к ним не подъехать? Но в тот момент казалось логичным начать именно с этого. Дороги, думалось ему тогда, подождут еще год или два, когда будет, что возить по ним. Не дальновидно.

Ветви хлестали по лицу, когда вороной сворачивал с тропы, огибая особо глубокие лужи. Одна ветка — толстая, узловатая — съездила по щеке, оставив жгучую, мокрую полосу. Джозеф даже не почувствовал боли — только злость, глухую, бессильную злость на лес, на дождь, на себя.

Он уже не правил — просто сидел в седле, пытаясь удержаться, и позволял коню самому выбирать дорогу. Поводья болтались в онемевших пальцах бесполезными веревками, ноги потеряли чувствительность, и он держался в седле только чудом — или тем упрямством, которое не раз спасало его в другой жизни, когда падать было нельзя.

В отличие от наездника, Дув чувствовал тропу лучше него. Чувствовал — и боялся. Джозеф видел это по тому, как прядал ушами конь, как косился в темноту, как всхрапывал на каждом шагу. Не вставал на дыбы, не пытался сбросить седока — просто боялся. Глухо, беззвучно, тем животным страхом, который человек уже не способен понять.

Он вспомнил пастухов. Их круглые, осоловелые от ужаса глаза. Их шепот: Лесной дух. Тогда он не имел права поверить в его существование, хотя на краю сознания шевельнулась мысль, что в чаще что-то есть, которую он отогнал только усилием воли. Но сейчас, когда он был один, в темноте, под плотной завесой дождя, а лес был наполнен неясными тенями и словно сжимался вокруг, он был готов поверить в какую-угодно чертовщину.

Стволы наступали, ветви тянулись к нему скрюченными пальцами, тени перетекали из одной в другую, меняли очертания, обретали лица, руки, оскаленные пасти. Ему казалось, что он слышит шаги — не конские, а чужие.

«Чавк — чавк»

Кто-то шел следом. Кто-то ждал впереди. Кто-то смотрел на него из темноты сотней глаз. Его слова, сказанные утром, что это был не дух, а человек показались ему сейчас глупой отговоркой, желанием объяснить то, чего он не понимал. Где-то в глубине души начала подниматься волна страха.

Кому могло взбрести в голову пугать пастухов? Что такого должен был сделать одинокий, живущий на отшибе старик, чтобы его враги тратили столько времени на эту театральную ерунду, рисковали, прятались в лесу, резали овец, ломали изгородь ломом и нагоняли жуть на работников?

Ничего. Ничего такого он сделать не мог. Холт — обычный старик, сварливый, неуживчивый, но самый обычный. Его враги — такие же обычные люди. А обычные люди так не делают. У них есть жены, дети, дома, поля. У них есть дела поважнее, чем по ночам прятаться в лесу, чтобы перерезать полдюжины овец.

Зачем? Какой в этом смысл?

Увести скот — понятно. Продать, зарезать на мясо — выгода. Поджечь сарай — месть. Выйти и ударить ножом в спину, если уж совсем неймется, — по злобе. Все это понятно, все это — человеческое. Грязное, подлое, жестокое — но человеческое.

Он насмотрелся подобных сцен в детстве. И никто никогда не устраивал театрализованных представлений из мести. Достаточно было пырнуть ножом в темном переулке или дать по роже.

А здесь? Какая-то бессмыслица….

Здесь не было ни выгоды, ни мести, ни злобы. Здесь был только первозданный ужас. Кому и зачем это нужно?

Человек так не делает. Это что-то другое. То, для чего нет имени. То, чего не должно быть.

Волна паники зародилась в центре и начала расползаться по нему едкими потоками ужаса. Он всматривался по сторонам, одновременно желая и боясь увидеть тень, о которой говорили пастухи. Вдруг ему казалось, что он рассмотрел что-то в чаще. Руки механически натянули поводья.

Дув под ним всхрапнул, дернулся, и Джозеф, потеряв равновесие, едва не свалился в грязь. Он вцепился в гриву, прижался к мокрой, горячей шее коня, чувствуя, как бьется его сердце — так же часто, так же испуганно, как и его собственное.

И это вдруг отрезвило его. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время поддаваться панике. Он устал, поэтому и лезет в голову всякая ерунда.

— Глупости, — сказал он вслух, пытаясь перекричать шум ветра и дождя. Голос прозвучал хрипло от долго молчания. — Это все глупости.

Он попытался вернуться к рациональному. К тому, что умел лучше всего: анализировать, раскладывать по полочкам, искать объяснения. Это всегда спасало. В Сити, в переговорах, в спорах с конкурентами. Холодная голова, четкий расчет решат любую проблему.

Человек. Никакой это не дух. Духи не боятся ни топора, ни ружья, ни людей. Это был всего лишь человек с ломом и тупым ножом, с которым и управляться-то не умел. Кто-то, кому нужно было, чтобы Холт и его пастухи сидели по углам и тряслись от страха. Кому это выгодно? И кто не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обставить все с такой маниакальной тягой к театральщине? Зачем такие сложности? Кому было нужно, чтобы Холт с пастухами не смогли разобраться сами и ждали хозяина, который наведет порядок.

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала — одна овца. Потом — две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался — и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот — делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца — проба пера. Вторая — закрепление навыка. Третья — финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой — и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.

Это не для Холта.

Спектакль был не для старика. И не для пастухов. Они — лишь статисты, декорация, часть сцены. Зритель — другой. Один. Единственный, ради кого все это затевалось.

Он сам.

Джозеф Эттвуд. Хозяин Крэмби-Холла. Тот, кого выдернули из дома. Тот, кого заставили ехать на край земли, в этот проклятый лес, в эту тьму, под этот дождь. Тот, кто был достаточно глуп, чтоб потерять весь день и не сообразить, для кого подготовили эту ловушку.

Кому это выгодно? — повторил он вопрос, и теперь ответ казался почти очевидным. — Кому нужно, чтобы я был здесь вдали от поместья и супруги столько времени?

Имя всплыло из темноты само собой. Бесцветные глаза. Безупречные манеры. Печальная, обезоруживающая улыбка, за которой — он теперь знал это точно — скрывалось что-то темное, липкое, опасное. Человек, который не пожалел нескольких месяцев, чтобы втереться в доверие к его супруге. Который оказался искусным манипулятором, но при этом был достаточно умен и ловок, чтобы сохранить безупречную до тошноты репутацию. Который не побрезговал унижаться, выпрашивая ответ на свое предложение.

Сэр Альберт Ласселл.

Джозеф вдруг вспомнил, как тот смотрел на него в церкви. Не злобно — злоба была бы слишком простой, слишком человеческой. В том взгляде было что-то другое. Терпеливое, выжидающее. Точно у хищника, который знает: рано или поздно жертва сама придет к нему в лапы.

И она пришел.

Дурак. Какой же он дурак. Как он мог решить, что откупился от баронета? Как он мог оставить жену на весь день одну?

Он пришпорил коня, рискуя, что они оба свернут себе шею, споткнувшись в этой грязи. Но теперь его снедала тревога за Эмили. С каждой минутой, с каждым ударом копыт она становилась все острее, вытесняя усталость, вытесняя холод, вытесняя страх перед тем, что таилось в темноте между стволами.

Ему повезло. Дув не споткнулся и не заскользил на плохой дороге. Но на этом везение закончилось.

Старый мост возник из темноты внезапно — полоса мокрых досок, повисшая над черной пустотой. Джозеф узнал его скорее по звуку, чем по виду: копыта вороного застучали по дереву глухо, с каким-то пугающим эхом, отражаясь от невидимых склонов оврага, на самом дне которого тек неглубокий в это время года, скрытый ночной тьмой ручей.

Конь влетел на мост на полном скаку. Джозеф изо всех сил натянул поводья, чувствуя, как онемевшие пальцы скользят по мокрой коже, — и чудом заставил Дува сбавить шаг.

Конь остановился в самом начале моста, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Джозеф откинул с лица налипшие мокрые волосы, смахнул рукой воду, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой тьме.

Мост был широким — пожалуй, два человека разойдутся свободно, и даже телега проедет. Добротные перила тянулись в обе стороны, исчезая в черноте. Под ногами — мокрые, скользкие доски, на которых вороному удержаться стоило немалого труда, и потому следовало быть осторожным. Но дальше, за мостом, дорога становилась лучше. Он помнил это. Сорок минут, час. Если дорогу развезло от дождя, — и он дома.

Джозеф пришпорил коня, заставляя того двигаться осторожно по скользкому дереву. Они уже преодолели треть пути, когда он, повинуясь какому-то внезапному импульсу, порожденному ощущением, будто за ним наблюдают, оглянулся назад.

У входа на мост, где он сам стоял всего лишь несколько минут назад показалась тень. Она вышла из-под сени деревьев и застыла. Высокая, много выше человека, черная, неподвижная.

У Джозефа перехватило дыхание.

Сердце ударило раз, другой — и провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он не мог отвести взгляда от этой тени, не мог дышать, не мог думать. Она стояла и смотрела на него. Он знал это. Чувствовал.

«Лесной дух», — шепнул внутренний голос, и Джозеф с ненавистью узнал в этом шепоте голос пастуха с топором, вспомнил его круглые, осоловелые от ужаса глаза.

— Нет, — прохрипел он вслух, из последних сил борясь с вновь зарождающейся паникой. — Не может такого быть.

Он заставил себя вглядеться. Сквозь пелену дождя, сквозь темноту, сквозь собственный страх, который разливался по венам липким, ледяным ядом.

Человек.

Обычный человек. Возможно, чуть выше его самого — просто темнота и суеверный ужас делали его огромным. Стоит, не двигаясь, и смотрит. Ждет. Наслаждается.

Страх не ушел, но изменился. Из иррационального, животного ужаса перед неведомым превратился в тоскливое, тянущее предчувствие беды. Джозеф вдруг отчетливо понял: этот человек ждал его здесь несколько часов. Знал, что он поедет этой дорогой. Знал, что будет один. Его не отпугнули ни холод, ни дождь. Он здесь, чтобы его убить.

А затем он увидел, как человек медленно откидывает полы длинного, черного плаща, поднимает ружье, вскидывает его на плечо и почти не целясь — стреляет.

Выстрел разорвал ночь.

Джозеф ожидал, что сейчас почувствует боль от пули, но вместо этого грохот ударил по ушам, отразился от деревьев, покатился эхом куда-то в темноту.

«Промахнулся», — мелькнула счастливая, безумная мысль.

Джозеф пришпорил коня, что-то закричал, заставил его рвануть вперед, но Дув его уже не слушал.

Конь пронзительно заржал, невпопад сделал несколько скачков вперед, поскользнулся и проломил вдруг ставшие совсем ненадежными доски и перила, разлетевшиеся в щепки, рухнул вниз, скользя по грязному склону и увлекая за собой всадника на дно оврага, туда, где бежал ручей.

«А промахнулся ли?» — подумалось ему, когда он летел вниз, запутавшись в стремени, когда ледяная вода ударила по телу, обожгла, вытравила последнее тепло, и сознание, не выдержав, провалилось во тьму.

Очнулся он от боли.

Она была везде — в груди, в спине, в ноге, которую придавило чем-то тяжелым, горячим, живым. Волосы разметались по лицу, залепили глаза, рот, нос, мешали дышать, и он с трудом, превозмогая тошноту, заставил себя поднять руку. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в плече, в ребрах, в позвоночнике. Пальцы дрожали, не слушались, скользили по мокрым, спутанным прядям, но он все же откинул их с лица и замер, переводя дыхание.

Он лежал на спине. Вода затекала под шею, холодная, мутная, пахнущая тиной. Дождь все еще шел, хлестал по лицу, заливал глаза, но он уже не чувствовал холода. Только боль.

Рядом лежал вороной, придавив его ногу. Он уже не дергался, но дышал тяжело. Жизнь медленно уходила из него.

С усилием, превозмогая боль, Джозеф разлепил глаза. Веки слиплись от грязи. Он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать взгляд, но видел только размытые силуэты — ветви, нависшие сверху, тьму, сгустившуюся между стволами, очертания темного пролома, через который провалился в овраг.

Прислушался. И вдруг сквозь шум дождя, дыхание коня и журчание набиравшего силу ручья услышал стук подкованных сапог по дереву. Кто-то шел по мосту. Кто-то, кто знал, что мост обрушился, и не боялся провалиться следом.

Джозеф замер, боясь дышать, потому что тот, что так уверенно вышагивал наверху, не должен знать, что он жив.

Он посмотрел вверх.

Над ним было небо — черное, беззвездное, низкое. Ветви деревьев нависали сверху, сплетаясь в плотный, неровный шатер. И среди этих ветвей, на краю обрыва, там, где только что был мост, показалась тень.

Высокая. Черная. Недвижимая.

Она не спешила. Стояла на краю, вглядывалась вниз, туда, где в грязи, в крови, в ледяной воде лежал человек, которого она хотела уничтожить. Смотрела — и, должно быть, наслаждалась.

Джозеф молился, чтобы ей не пришло в голову спуститься и проверить, жив ли он. Но в этом, казалось, не было нужды — кто выживет, упав с такой высоты, придавленный конем в придачу?

Тень, очевидно, пришла к тем же выводам. Она просто стояла и смотрела. А затем ушла, удовлетворившись увиденным.

Шаги застучали по дереву — удаляясь, затихая, растворяясь в шуме дождя. И только когда последний звук растаял в темноте, Джозеф позволил себе выдохнуть.

Он был жив. Но не знал, надолго ли.

А затем сознание поплыло, проваливаясь в спасительную темноту, и он не стал бороться.