За окнами давно стемнело. Ветви старого дуба царапали стекло, ветер гудел в каминной трубе, но этот шум был привычным, почти убаюкивающим. Совсем другое дело — шаги в коридоре. Их она ждала. Вслушивалась в звуки большого дома, надеясь услышать хлопок тяжелой входной двери и уверенную, энергичную поступь своего мужа.

Но ничего этого не было. Где-то раздавались отрывистые распоряжения Дэниэлса, слышалась легкая, девичья поступь и шорох длинных юбок. На этом все.

Свечи догорали, оплывая воском по серебряным подсвечникам, отбрасывая дрожащие тени на стены, на корешки книг, на диван — тот самый, где еще вчера она читала ночью те самые неприличные страницы, которые произвели на нее столь неизгладимое впечатление.

Тетрадка больше не пряталась под подушкой. Теперь она занимала законное место на стеллаже, между томиком Байрона и каким-то трактатом по садоводству — соседство вышло ироничным и любая хорошо воспитанная леди посчитала бы его вопиюще неприличным, но теперь что-то изменилось, и Эмили решила, что так будет даже забавнее. При случае нужно будет вернуть роман миссис Бэлфор. Но до тех пор не имело никакого смысла прятать.

Джозеф знал.

Мысль об этом все еще заставляла сердце биться быстрее, но уже не от страха, а от предвкушения. Он знал и не осудил. Напротив — с утра он с таким наслаждением дразнил ее, с такой настойчивостью говорил о совместном чтении, делал столь многозначительные замечания, что сомнений не оставалось: он не только в курсе ее маленькой тайны, но и находит ее... забавной. Милой. Может быть, даже привлекательной.

«Совместное чтение очень сближает», — сказал он, глядя на нее своими зелеными глазами с таким выражением, что у нее заныло внизу живота, а в груди разлилось тягучее, сладкое тепло.

Она тогда не ответила. Только вспыхнула и опустила взгляд, боясь, что он прочтет в ее глазах слишком много. Но уже тогда поняла, чем закончится этот день.

Сегодня она ждала его не для того, чтобы обсудить дела поместья или предстоящую ярмарку. По правде говоря, она надеялась, что Джозеф вовсе не притронется к бумагам этим вечером. Что у него найдутся более интересные занятия, чем переписка с Томасом или изучение отчетов управляющего.

Она готовилась к этому вечеру со всей тщательностью, на которую только была способна.

Перед отъездом, уже садясь в седло, он задержал ее руку в своей и сказал тихо. Так, чтобы никто из слуг не слышал:

— Я вернусь не позже семи. Мне потребуется поздний, но очень легкий обед.

Он сделал паузу, и в этой паузе поместилось столько всего, что у Эмили перехватило дыхание. А потом посмотрел на нее — прямо, открыто, предвкушающе. Так, как неведомый герой в давешнем романе должно быть смотрел на свою возлюбленную, когда приглашал ее в свой кабинет под предлогом обсудить неотложные дела.

— Я подумал, — продолжил он все так же тихо, но с тем выражением, которое не могло бы ввести в заблуждение об истинности его намерений, — что ужин в малой столовой — это так... официально. А мне бы хотелось, чтобы сегодня вечером было уютно. По-домашнему.

Он не закончил фразу. Не сказал главного. За него сказали чуть потемневшие глаза.

— Может, распорядиться, чтобы подали в твою комнату? — спросила она, и голос ее прозвучал хрипловато, чуть сбивчиво.

Он улыбнулся — той самой обещающей улыбкой, которую она видела за завтраком.

— В мою? Или, может, в твою? Или все-таки в малой столовой. Решай сама. Я не настаиваю. Я только предлагаю.

Он давал ей выбор. И это было даже волнительнее, чем если бы он просто приказал. Именно ей предстояло сделать последний шаг навстречу ему. И Эмили собиралась сделать его.

Она смутилась точно так же, как еще совсем недавно смущалась мисс Говард. Опустила глаза и кивнула — коротко, почти незаметно.

— Я подумаю, — прошептала она, но по тому, как блестят ее глаза, даже глупец понял бы, что обед подадут в его комнату.

Он усмехнулся, легко коснулся губами ее пальцев, вскочил на своего вороного и ускакал прочь, оставив ее стоять на крыльце с бешено колотящимся сердцем.

И теперь, сидя в библиотеке и прислушиваясь к каждому шороху, она думала о том, что выбор уже сделан. Что комната, в которой подадут ужин, — это только начало. Что сегодня вечером случится то, чего она ждала и боялась, хотела и стыдилась своего желания, но отказываться от которого не собиралась.

Она оделась не без кокетства, но достаточно просто, чтоб самой себе не казаться вульгарной женщиной. Это и был последний оплот ее приличий, после падения которого все стеснение и чопорность грозили рухнуть без следа. Разумеется, касалось это только взаимоотношений с мужем в спальне.

Темно-синее шерстяное платье с высоким воротом и длинными рукавами казалось строгим, даже пуританским, но в действительности туго обрисовывало ее хрупкую, худощавую фигуру. Ткань мягко облегала плечи, подчеркивала тонкую талию, струилась вниз тяжелыми складками. Необычный крой юбки очерчивал линию бедер.

Из книжки, которую с таким упоением они читали на заседании рукодельного клуба, она почерпнула, что главному герою нравилось раздевать свою возлюбленную медленно, без спешки, наслаждаясь каждым мгновением. Быть может, это нравится всем мужчинам? Темно-синее платье было выбрано и из этих соображений. Снять его можно было, только преодолев сопротивление десятка крошечных перламутровых пуговичек, искусно спрятанных в складках ткани. Она представила, как он размеренно расстегивает каждую из них, оттягивая неизбежный и столь желанный момент.

А вот под платьем…

Под ним была самая легкомысленная, самая открытая сорочка, которую ей когда-либо приходилось видеть. Ее сшили еще полтора года назад, когда она готовилась к свадьбе с Джозефом и уступила советам модистки — непревзойденной мисс Грей, державшей ателье на Бонд-стрит. Та утверждала, что эта сорочка соответствует последним веяниям французской моды, и найти вторую такую в Англии просто невозможно.

Она считалась абсолютно вульгарной, и Эмили долго сопротивлялась. Альтернативой служило хлопковое платье с дырой посередине для исполнения... супружеского долга, как просветила ее швея. Именно такую надлежало надевать любой уважающей себя, приличной молодой леди из хорошей семьи, когда она ожидала посещения мужа.

Эмили смотрела на этот бесформенный балахон со смесью отвращения и священного ужаса, слушая уверения мисс Грей, что хоть истинной леди и надлежит исполнять супружеский долг, преисполнившись скромности, благочестия и достоинства, делать это приятнее все же именно в тонкой, кружевной сорочке.

Должно быть, в глубине души модистка сама была француженкой, поскольку для любой английской леди подобные идеи были предосудительны. Тем непонятнее был выбор Эмили, которая в конце — концов остановилась на французском варианте.

Тончайший батист, почти невесомый, отделанный кружевами ручной работы. Глубокий вырез, открывавший гораздо больше, чем позволяли приличия. Тонкие бретельки, которые, кажется, грозили соскользнуть с плеч при малейшем движении. Это было творение, созданное не для супружеского долга, а для соблазнения.

Эмили почти сразу же пожалела о своем выборе, спрятала сорочку на дно багажа и старалась не вспоминать о ней. Все эти полтора года она пылилась в сундуке. Но сегодня дождалась своего часа.

Волосы она распустила и приказала Саре подвить их щипцами. Теперь они рассыпались по плечам тяжелыми иссиня-черными волнами. Глаза были чуть подведены, что подчеркнуло их цвет, на губы нанесено немного алой помады, щеки чуть припудрены румянами, чтоб, даже если от волнения она будет слишком бледна, не выглядела привидением.

Напоследок она капнула на запястья те самые духи — с легким ароматом розы и ванили — которые ей когда-то подарил Джозеф в Лондоне. Флакон был почти полон, поскольку за эти полтора года у нее почти не возникало потребности воспользоваться им.

Она чувствовала себя как новобрачная перед брачной ночью. А когда поняла это, с усмешкой, выдававшей скорее волнение, чем смущение, подумала, что это не так уж и далеко от истины.

Когда часы пробили шесть, она вошла в комнату мужа.

Это была все еще гостевая спальня, находившаяся в противоположном от ее собственной спальни крыле, которую она из вредности определила ему в первый же после его приезда день. Переступив порог, она подумала, что завтра будет разумно отдать приказание перенести вещи Джозефа в хозяйские покои, примыкавшие к ее.

Лакеи уже успели принести поздний обед. На небольшом столике у камина стоял накрытый ужин: холодное мясо, тонко нарезанное и красиво уложенное на блюде, несколько сортов сыра, свежий хлеб, фрукты в вазе и бутылка легкого вина, которое Джозеф предпочитал по вечерам. Два бокала. Два прибора. Свечи в высоких подсвечниках.

Эмили заранее отпустила Рэндольфа и Сару, сообщив, что сегодня они больше не понадобятся. Сказала мистеру Дэниэлсу, чтобы их никто не беспокоил, когда явится мистер Эттвуд, и теперь осталась совершенно одна в комнате мужа.

Она бросила взгляд на широкую кровать. Джозеф спал на ней один все эти недели. Эмили вдруг поймала себя на том, что смотрит на эту кровать и представляет, как они будут лежать на ней вдвоем.

Она отвернулась, чувствуя, как жар заливает щеки. Но ноги сами понесли ее туда. Она села, провела по ней рукой, а затем легла. Подушки пахли им. Эмили закрыла глаза и позволила себе просто лежать, вдыхая этот запах, представляя, что он уже рядом.

Каждая минута ожидания растягивалась в вечность.

Она представляла, как откроется дверь, как он войдет — уставший с дороги, но с неизменной, хищной грацией, которая всегда завораживала ее. Как посмотрит на нее — сначала окинет быстрым взглядом, а потом заметит, что она не в своем обычном домашнем платье, что волосы распущены, что в глазах — ожидание.

Он сразу же все поймет.

И тогда...

Эмили зажмурилась, прогоняя слишком откровенные картинки, которые услужливо подсовывало воображение. Не сейчас. Сначала он должен вернуться.

Сначала раздастся хлопок входной двери. Потом она услышит его стремительную, энергичную поступь, откроется дверь. А потом… потом…

Она в нетерпении бросила взгляд на часы — половина восьмого.

Он обещал быть не позже семи.

Эмили с недоумением посмотрела на дверь.

Та была неподвижна.

Прислушалась.

Ни хлопка входной двери, ни энергичных шагов по коридору.

Он ездил сегодня к старику Холту, у которого были какие-то соображения по поводу яблонь, или груш, а может быть касались вообще чего-то другого. Джозеф объяснял ей за ланчем, но, по правде говоря, она была слишком взбудоражена, чтобы вникать в эти мелочи. Это было далеко от Крэмби-Холла. Ехать предстояло по лесной дороге, которая петляла змеей среди деревьев. Он просто задерживается.

Она продолжила ждать.

Часы пробили восемь.

Эмили встала, подошла к окну. В темноте ничего не было видно — только черные силуэты деревьев да редкие звезды, пробивающиеся сквозь облака. Где он? Почему так долго?

В самом деле это даже не вежливо — заставлять ее так долго ждать. Он должен был понимать, как важен для них этот вечер. Никто бы не умер, если бы он занялся своими яблонями и грушами через пару дней. Пропади они пропадом!

Пряча за раздражением на запоздавшего мужа зарождающуюся тревогу, она продолжила сидеть у окна в надежде заметить его первой, если вдруг ему вздумается вернуться в поместье с этой стороны.

Она все стояла и стояла у окна, вглядывалась в темноту, надеясь увидеть огонек фонаря или услышать стук копыт. Но было тихо.

Когда часы пробили девять, она вздрогнула и посмотрела на каминную полку. Ошибки быть не могло. Он задерживался на два часа, хотя никогда не позволял себе этого прежде.

Должно быть что-то случилось с конем. Ну, конечно, в темноте Дув налетел на корень дерева или нору и теперь хромал. Джозеф, конечно, не оставил своего любимца одного и теперь они идут пешком. Он скоро будет здесь!

Боже, как же глупо это звучит...

А может быть, они задержались за разговором, и Холт пригласил его переночевать? Старику, наверное, хочется провести вечер в компании молодого хозяина, он обрадовался гостю, вот и уговорил Джозефа остаться. А тот не смог отказать. Да, точно. Так оно и было!

Абсурд…

Она снова кинула встревоженный взгляд на часы, которые тем временем показывали уже половину десятого, и, постаравшись придать себе как можно более спокойный вид, пошла вниз разыскивать мистера Дэниэлса.

Очевидно, что Джозеф прислал записку, где объяснял причину своей задержки. Возможно, срочные дела потребовали его присутствия в Лондоне или Ланаркшире, а может быть он уже на полпути в Йоркшир. А дворецкий просто забыл передать записку ей, а она, глупая, сходит с ума от беспокойства.

Другого объяснения просто не может быть.

Дворецкого она нашла в гостиной. Тот отчитывал лакея за какую-то провинность, но при приближении хозяйки принял невозмутимый вид, отпустил его и поклонился.

— Мистер Эттвуд не возвращался? — как можно более спокойно спросила Эмили, стараясь ничем не выдать своего волнения. Но, кажется, не преуспела в этом.

— Никак нет, миссис Эттвуд. — мистер Дэниэлс стоял в дверях с непроницаемым лицом, но в глазах его тоже промелькнуло беспокойство. Или это только показалось ей? — Прикажете послать кого-нибудь навстречу?

— Да. Пошлите Билли. — назвала она имя грума, который из всей прислуги лучше всего держался в седле и знал окрестные дороги, — Пусть возьмет фонарь и проедет по дороге до фермы Холта. Осмотрит все дороги и тропинки, ведущие туда.

Дэниэлс кивнул и исчез. Эмили слышала, как он отдает распоряжения, как хлопает дверь, как во дворе начинается какая-то суета. А потом снова стало тихо.

Она ушла в библиотеку и продолжила ждать. Она не смогла заставить себя вернуться в комнату мужа, где провела почти три часа в тревожном ожидании. Там все еще оставался нетронутым легкий обед, на котором настаивал Джозеф. Приказать, чтоб его убрали, она не решилась, как будто от того, стоит он или нет, зависело благополучие ее мужа.

Прошел еще час. Она перестала смотреть на часы. Просто сидела, сжимая в руках край шали, потому что сильно замерзла. В голове начинали крутиться самые страшные мысли.

Дув понес. Сбросил седока. Джозеф лежит где-то в лесу, сломанный, истекающий кровью.

Разбойники. Говорят, на дальней дороге иногда появляются лихие люди. А Джозеф один, без оружия, и одет слишком хорошо.

«Нет, — приказала она себе, чтоб не дай Бог не скатиться в панику. — Не смей. С ним все хорошо. Просто задержался. Просто решил переночевать у Холта, потому что стемнело. Это же обычное дело. Утром вернется, и я буду смеяться над своей глупостью».

А потом в холле грохнула дверь.

Эмили вскочила, едва не опрокинув подсвечник. Сердце подпрыгнуло и замерло.

Почти сразу она поняла, что это не он.

Шаги в коридоре были не те. Не уверенная, быстрая поступь Джозефа. Торопливые, сбивчивые, мальчишеские. Кто-то бежал, спотыкаясь, тяжело дыша, и от этого звука по спине Эмили пробежал холод.

В дверях библиотеки появился Билли.

Конюх был бледен, как полотно. Губы дрожали, глаза вылезали из орбит, с одежды на пол капала вода, а с сапог — тягучая, жирная грязь. На улице, оказывается, давно лил дождь, а Эмили даже не заметила, когда он начался.

За его спиной возник не менее бледный, испуганный дворецкий. Он кинул быстрый взгляд на хозяйку и тут же отвел глаза. Впервые Эмили увидела, как на его обычно спокойном, невозмутимом лице проступили какие-то эмоции. И от этого даже стало страшнее, чем от несказанных еще слов мальчика.

— Миссис... - выдохнул Билли, хватая ртом воздух. — Там... старый мост... обрушился...

Эмили схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть.

— А хозяин? — спросила она, и голос прозвучал чужим, далеким, словно принадлежал не ей. — Где мистер Эттвуд?

Билли сглотнул. Он оглянулся на дворецкого, словно ища его поддержки.

— Ну же! — поторопила его Эмили, уже понимая, что ничего хорошего не услышит.

— Он там, миссис. На дне оврага. Мертв.