На следующее утро Джозеф поднялся раньше обычного. Эмили еще спала. С досадой он вспоминал вчерашний вечер и ее странное поведение. Она явно что-то скрывала, и это обстоятельство заставляло его чувствовать себя уязвленным. Он-то надеялся, что теперь между ними нет ни прежних тайн, ни неловкости, а она, словно бездарная актриса, весь вечер пыталась играть роль хорошей жены, хотя мысли ее витали где-то далеко.

Неужели старина Берти снова дал о себе знать?

Он перебирал в памяти детали вчерашнего вечера и чем больше думал, тем яснее понимал: все началось после этого дурацкого рукодельного кружка. Эмили вернулась оттуда раскрасневшаяся, рассеянная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, которого он раньше не замечал. А за ужином она и вовсе была сама не своя — смотрела на него, но, кажется, вовсе не видела. Или, что еще хуже, представляла кого-то другого?

Особенно отчетливо он вспомнил тот момент в библиотеке. Он поднял глаза от бумаг и заметил, что жена сидит на диване с книгой в руках. Книга была о садоводстве — он мельком увидел обложку, когда она брала ее с полки. Но в том, как она ее держала, было что-то странное, что-то, что заставило его присмотреться внимательнее.

Книга была перевернута.

Джозеф стиснул челюсть.

Книга вверх ногами. Это было так нелепо, так по-детски, что он едва не рассмеялся вслух, когда понял. Но смешно не было. Было обидно.

Что могло так сильно занимать ее мысли? Что заставило ее, всегда такую собранную, такую внимательную к деталям, не заметить очевидного?

Берти. Конечно, черт бы его побрал, старина Берти.

Эта мысль обожгла его, как удар хлыста. Он знал, что после той сцены в саду баронет вряд ли осмелится появиться в поместье снова. Но кто сказал, что ему нужно появляться лично? Письмо, записка, посыльный — в деревне тысяча способов передать весточку, минуя хозяина дома. Да в конце — концов передать через одну из тех женщин, что приезжали сюда вчера. И если Эмили была так рассеянна, так взволнованна...

Он пошел в библиотеку, желая до завтрака прочитать то письмо из Лондона, которым пренебрег накануне. Оно было от стряпчего. Он не писал ему в последнее время, тем интереснее было бы узнать содержимое. Но вчера Джозеф был слишком раздражен, чтобы вгрызаться в мелкий, неразборчивый почерк.

В библиотеке было свежо и тихо. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном, и косые лучи ложились на пол длинными, чистыми полосами. Джозеф подошел к столу, где оставил бумаги, и машинально посмотрел на диван, где вчера лежала Эмили.

Из-под одной из подушек выглядывал ярко красный краешек какой-то книги, которой вчера он здесь не видел. Не той, что читала его жена. Он подошел и достал ее.

Эта была скорей тетрадка, чем книга: тонкая, рукописная, в яркой обложке, с характерным для крайне фривольной литературы рисунком.

Джозеф поднял бровь.

Он пролистнул несколько страниц. Текст попался на удивление глупый — сплошные вздохи, томные взгляды и описания чувств, от которых у нормального человека должна была бы разболеться голова.

А потом он наткнулся на картинку.

— Ого.

Каким бы ни было содержание, иллюстрация была выполнена весьма искусно и выразительно. Художник явно знал свое дело и не стеснялся в деталях. Хотя, конечно, в некоторых моментах он немало польстил неведомому мужчине, изображенному на рисунке.

Джозеф присвистнул про себя, рассматривая картинку с тем же профессиональным интересом, с каким обычно изучал отчеты о прибыли.

«Ну надо же, — подумал он, перелистывая еще несколько страниц и находя еще несколько картинок, ничуть не уступающих первой. — Вот значит, что они читают на этих своих вечерах».

Он представил себе эту картину: чопорные дамы с вязанием, благопристойные разговоры о погоде и урожае — и вдруг эта книжка, спрятанная, наверное, под столом или в чьем-то ридикюле. Представил, как Эмили читает вслух эти пассажи, краснея до корней волос, а остальные делают вид, что ничего особенного не происходит, и продолжают вязать.

И не выдержал — рассмеялся.

От души. До слез. Вот значит, какой литературой развлекает себя его чопорная, правильная, воспитанная гувернантками жена. Она оказывается способна на такие милые, человеческие слабости.

Он пролистал книгу еще немного, отмечая про себя наиболее занятные места. Тетрадка была порядком потрепана, некоторые страницы — чуть затерты. Те самые, с картинками. И те, где описывались… наиболее пикантные сцены.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. И тут его осенило.

Вчерашний вечер. Ее рассеянность, ее странный взгляд за ужином, ее нервное молчание в библиотеке, то, как она вздрагивала каждый раз, когда он обращался к ней…

Теперь он понял.

Не было никакого Берти.

Она читала вот это. Прямо перед ужином. И все эти сцены, все эти картинки — они были у нее в голове, когда она сидела напротив него и делала вид, что слушает, как он съездил к арендатору.

Джозеф улыбнулся. Широко, довольно, с тем самым выражением, когда предвкушал нечто занимательное.

«Вот оно что. Вот почему ты так старательно отводила глаза и краснела».

Он, конечно, смутно представлял, о чем думала Эмили. Не догадывался, что именно его она видела, когда рассматривала эти рисунки. Фантазировала, что это именно о них ведется повествование в романе.

Джозеф аккуратно положил книгу обратно на диван — именно так, как она лежала. И даже прикрыл ее подушкой, чтоб был не виден злополучный уголок, который привлек его внимание.

Улыбка не сходила с его лица все утро.

Когда Эмили вошла в столовую, Джозеф уже сидел на своем обычном месте. Перед ним стояла чашка с чаем и тарелка с тостами, к которым он еще не притронулся. Глаза его были устремлены на дверь с таким нетерпением, будто он ждал не жену к завтраку, а важного делового партнера с известием о многомиллионном контракте.

Эмили, погруженная в свои мысли, не сразу заметила этот взгляд. Она вообще с трудом соображала спросонья — ночь выдалась беспокойной, полной тревожных снов и лихорадочных пробуждений, когда она снова и снова вспоминала самые пикантные сцены из романа. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже тщательный утренний туалет, а щеки, напротив, горели нездоровым румянцем.

— Доброе утро, — сказал Джозеф, широким жестом приглашая жену к столу. — Хорошо спала?

Эмили выглядела, как человек, который всю ночь ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. Тем занятнее будет наблюдать за ней.

— Д-да, — ответила она, усаживаясь напротив и хватая салфетку, чтобы занять дрожащие руки. Она чувствовала на себе его взгляд и отчаянно надеялась, что румянец на щеках не слишком заметен. — А ты?

— Превосходно, — улыбнулся он, откидываясь на спинку стула с видом человека, который наслаждается своим триумфом. — Просто превосходно.

Он отпил чай, продолжая наблюдать за женой поверх чашки. Эмили теребила салфетку, избегала его взгляда и, кажется, была готова провалиться сквозь землю от смущения. Пальцы ее нервно перебирали кружевной край, глаза метались по столу, останавливаясь на всем, кроме его лица — на вазочке с вареньем, на серебряном молочнике, на хрустальном графине с водой.

Джозеф продолжал забавляться. Он никогда не видел жену в таком состоянии, и должен был признать, что зрелище оказалось восхитительным. Весь ее тщательно выстроенный образ чопорной, невозмутимой леди рассыпался на глазах, обнажая что-то живое, трепетное, бесконечно трогательное и забавное одновременно. Он не мог отказать себе в удовольствии чуть-чуть поддразнить ее.

— Кстати, Эмили, — начал он с самым невинным видом, отрезая кусочек тоста, — я все время забываю спросить. А что вы там делаете на своем... рукодельном кружке?

— Рукодельничаем.

— Вот как? — он изобразил живейший интерес, — Не покажешь мне свою работу? Мне было бы интересно посмотреть. Что это? Вышивка, рисунок, вязание?

— Я читаю для остальных, — проговорила Эмили, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — Вслух.

— Читаешь? — Джозеф прекратил намазывать тост маслом и посмотрел на жену, всем своим видом изображая искреннее любопытство. — И что же вы читали вчера? Что-нибудь... захватывающее?

— Библию. — выпалила Эмили.

Джозеф поперхнулся чаем. Поставил чашку, промокнул губы салфеткой, пряча широкую улыбку, и посмотрел на жену с непередаваемым выражением.

— Библию, значит, — протянул он, с трудом сохраняя серьезное выражение лица. — И много вы уже прочли?

— Достаточно.

— И как? — он подался вперед, не в силах скрыть насмешливых искорок в глазах. — Есть там что-нибудь... увлекательное? Я, признаться, сам не слишком силен в Священном Писании. Может, просветишь? Какие-нибудь захватывающие сюжеты? Может быть рисунки?

Эмили вспомнила картинку в книге. Иллюстрацию, на которой обнаженные тела сплелись в экстазе. И перед глазами снова встал Джозеф — не тот, что сидел сейчас напротив, а тот, из ее ночных фантазий, нависающий над ней, тяжело дышащий, с потемневшими от желания глазами.

— Это духовная литература, — выпалила она. — Она не для развлечения.

— А для чего же? — не отставал Джозеф.

— Для... для наставления.

— А-а, — Джозеф поднял бровь, явно наслаждаясь разговором. — Для наставления. Значит, вы там наставляетесь целыми вечерами. Вот значит почему у тебя такие румяные щеки. Прямо пылают праведным гневом.

Эмили открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать. Все, что она сейчас промямлит в оправдание, будет звучат жалко

— Похвальное благочестие, — продолжал тем временем Джозеф, входя во вкус. — Знаешь, мне кажется, вам стоит обсудить этот вопрос с викарием. Возможно, он почерпнет что-то для своих проповедей. Внесет в них немного... живости. А может, и сам захочет присоединиться к вашему кружку. Только представь? Сидит мистер Дав, слушает, как вы читаете Библию, и наставляется вместе с вами. Думаю, ему бы понравилось. Особенно если читать самые... захватывающие отрывки.

Джозеф еле удержался, чтоб не засмеяться в голос.

Зато теперь чаем поперхнулась Эмили. Она закашлялась, прикрывая рот салфеткой, и уставилась на мужа круглыми от ужаса глазами. Картина, которую он нарисовал, была настолько абсурдной, что она едва сдерживала нервный смех, смешанный с ужасом.

— Не думаю, что это... уместно. — выдавила она из себя, когда смогла говорить.

— Почему же? — Джозеф сделал большой глоток чая, с наслаждением наблюдая за ее мучениями. — Мистер Дав — человек благочестивый и увлекающийся. Он оценит. А если ему что-то покажется... непонятным, он всегда может попросить разъяснений. У тебя, например, или остальных дам. После стольких дней, проведенных за этим благочестивым занятием, вы, должно быть, уже готовы сами толковать Священное Писание.

— Джозеф! — взмолилась Эмили, — Давай поговорим о чем-то другом.

В ее голосе прозвучало такое отчаяние, что он наконец сжалился. Но только чуть-чуть.

— Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза его продолжали смеяться. — Не буду больше про викария. Но знаешь, дорогая... — он поднялся из-за стола и медленно обошел его, приближаясь к ней.

Эмили замерла, не сводя глаз с мужа. Он остановился прямо за ее стулом — так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах мыла. Его руки легли на спинку стула по обе стороны от нее, заключая в ловушку, но не касаясь.

— Я, пожалуй, тоже хочу приобщиться к духовному, — проговорил он, склоняясь к ней. Его дыхание обожгло щеку. — Может, в следующий раз возьмешь меня с собой? Я бы послушал, как вы там... наставляетесь. Посидел бы в уголочке, помолчал. Очень может быть, что ваше чтение произведет на меня неизгладимое впечатление.

Она чувствовала его близость каждой клеточкой тела. Казалось, еще чуть-чуть — и его губы коснутся ее виска, щеки, шеи...

Он обошел стул и встал перед ней. Взял ее руку, заставил разжать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в злополучную салфетку. Поднес к губам. Медленно, очень медленно поцеловал — не отрывая взгляда от ее глаз. В этом поцелуе не было ничего целомудренного, и выглядел муж как главный герой романа, как его описывал неведомый автор.

— Джозеф! — только и смогла выдохнуть Эмили.

Голос ее сорвался на шепот, в глазах потемнело.

— Что? — он улыбнулся, отпуская ее руку и выпрямляясь. — Я серьезно. Говорят, совместное чтение очень сближает. Особенно если читать что-то... захватывающее.

Он улыбнулся странной, обещающей улыбкой и направился к двери, обернувшись у самого порога.

— Кстати, если найдешь в Библии что-нибудь особенно интересное — дай знать. Я с удовольствием послушаю. На ночь, например. Перед сном.

Дверь за ним закрылась.

Эмили осталась одна. Сердце ее колотилось, щеки горели огнем, а в голове была полная неразбериха. Мысли путались. Ее одолевали одновременно стыд, облегчение и какое-то совершенно неприличное, недопустимое, греховное томление.

— Боже мой, — прошептала она, прижимая ладони к пылающим щекам. — Он знает. Он все знает. Или догадывается. Или... Но только как он узнал?