Ужин тянулся невыносимо долго. Для Эмили, все еще находившейся во власти пикантных сцен из запретной книжки, эта чинная трапеза с мужем казалась насмешкой. За окнами сгущались сумерки, свечи на столе отбрасывали мягкий свет на столовое серебро и бокалы, а Джозеф, как ни в чем не бывало, рассказывал о своем визите к арендатору.

Тот оказался сварливым стариком, который полдня жаловался на погоду, на цены, на соседей и на молодое поколение в целом, несколько раз проверял бумаги, вчитывался в каждую строчку, проверял каждую запятую. И лишь для того, чтобы в конце — концов подписать все без единого замечания.

Эмили кивала в нужных местах, задавала какие-то вопросы, даже улыбалась — но почти не слышала того, о чем он говорит. Мысли ее были далеко.

Она смотрела на руки мужа, на то, как его тонкие пальцы сжимают ножку бокала с вином — и представляла как те же самые пальцы проводят по груди, спускаются ниже, сжимают ее бедра. Она видела, как он подносит к губам бокал с вином — и почти чувствовала его поцелуй на шее. Она слышала, как он говорит что-то про старика-арендатора, но хотела услышать, как он шепчет те же скабрезности, что и главный герой своей возлюбленной в романе.

Перед глазами снова предстал тот самый рисунок, на котором художник изобразил слившиеся в страстном объятье обнаженные мужскую и женскую фигуры.

Внизу живота разливалось тягучее, сладкое тепло. Ноги под столом сами собой сжались, будто пытаясь унять нарастающую дрожь.

— Эмили? — голос Джозефа вырвал ее из забытья. — Ты сегодня какая-то рассеянная. Все в порядке?

Она подняла на него быстрый взгляд. Он смотрел на нее с легкой тревогой. В его глазах не отражались ни подозрение, ни насмешка. Просто забота. Это одновременно успокаивало и почему-то разочаровывало.

Может быть, в глубине души, там, где пока еще пряталась новая, незнакомая ей женщина, она бы предпочла, чтобы он догадался о том, какие мысли одолевают ее? Чтобы в его взгляде появился тот самый темный огонь, что горел в глазах героя романа?

Нет-нет! Исключено!

— Да, — выдохнула она слишком быстро, почти испуганно. — Просто... день был утомительным. Мы задержались дольше обычного.

Джозеф усмехнулся.

— Миссис Энслоу тоже была?

Эмили на секунду задумалась: а что бы сказала миссис Энслоу, окажись она в комнате и услышь чтение? Эта мысль была такой абсурдной, что она едва сдержала нервный смешок. Старая вдова, вероятно, потребовала бы сжечь книгу, а заодно и всех, кто прикасался к ней.

— Нет, — ответила Эмили, прогоняя видение. — Миссис Энслоу не из тех, кто посещает рукодельные кружки.

— Жаль, — сказал он с искренним сожалением, откидываясь на спинку стула, — Я был бы не против ее общества, если бы она захотела остаться на обед. Она напоминает мне моих бывших партнеров.

— Бывших партнеров? — переспросила Эмили, втайне радуясь, что разговор перекинулся на более безопасную тему.

— Да, она, также, как и они, говорит, что думает.

— Должно быть, это утомительно — постоянно выслушивать грубости. Даже если это правда.

— Уж лучше так, чем слушать любезности от людей, мечтающих от тебя избавиться, — философски заметил Джозеф, отрезая кусочек мяса.

— Ты слишком суров к светскому обществу, — покачала головой Эмили. — Это считается хорошим воспитанием — уметь скрывать свои истинные чувства. А миссис Энслоу в высшем свете сочли бы просто грубиянкой. Там, знаешь ли, ценят умение носить маску.

Джозеф с удивлением посмотрел на жену.

— Поразительно. А я-то, выросший в трущобах Ист-Энда, всегда считал это лицемерием и дурными манерами. Знаешь, там никто не станет церемониться. Если ты кому-то не нравишься, тебе об этом скажут в лицо или дадут по роже. От людей вроде миссис Энслоу я хотя бы знаю, чего ожидать. И мне так нравится больше. — Он поднял на нее глаза и вдруг улыбнулся — той самой теплой, открытой улыбкой, от которой у нее всегда что-то сжималось внутри. — А ты сегодня правда какая-то странная. Что-то случилось или ты просто устала?

— Ничего не случилось, — поспешно ответила Эмили, чувствуя, как щеки начинают розоветь, и тут же уткнулась в тарелку, чтоб избежать его взгляда. — Просто задумалась.

— О чем?

Она открыла рот и поняла, что не может сказать правду. Не может признаться, что думала о его руках, о его губах, о том, как они могли бы... Нет-нет-нет. Невозможно. Она сгорит от стыда, если Джозеф обо всем догадается.

— О ярмарке, — выпалила она первое, что пришло в голову, и облегченно выдохнула. — Миссис Браун сказала, что нужно будет решить еще с десяток вопросов до конца недели.

Джозеф кивнул, кажется, удовлетворившись ответом.

— Если нужна будет помощь — я рядом. Ты же знаешь.

После ужина они, как обычно, перешли в библиотеку. Джозеф уселся за стол с бумагами, Эмили взяла с полки первую попавшуюся книгу — какой-то трактат о садоводстве, — и забралась с ногами на диван.

Она пыталась читать и даже листала страницы. Но слова расплывались перед глазами, а мысли упорно возвращались к красной тетрадке с картинками, спрятанной в гостиной.

— Познавательно? — внезапно спросил Джозеф, не отрываясь от бумаг.

Тон его был уже не столь дружелюбен, как во время обеда. Но Эмили была слишком поглощена своими фантазиями, чтобы заметить это.

— Да, — поспешно ответила она и для убедительности перелистнула страницу.

— Ты сегодня сама не своя. Что случилось?

— Ничего, — ответила она и тут же поняла, что прозвучало это фальшиво даже для нее самой.

Джозеф поднял на нее глаза. В них не осталось ни следа теплоты. Только холодное, внимательное, изучающее спокойствие. Взгляд человека, привыкшего читать людей как раскрытую книгу и видеть правду, как бы ее ни прятали.

— Ты уверена?

— Да.

Он не поверил. Она видела это по тому, как чуть дрогнули его брови, как он задержал взгляд на ее лице чуть дольше обычного. По тому, как чуть заметно сжались его губы. Он что-то почувствовал. Что-то заподозрил. На секунду ей показалось, что супруг потребует объяснений, но он не стал настаивать.

— Хорошо, — бросил он сухо и вернулся к бумагам.

Эмили вздохнула с облегчением, но внутри что-то кольнуло. Странное, непонятное разочарование.

Она просидела в библиотеке еще час, изображая чтение. Страницы не переворачивались, глаза смотрели в одну точку, а мысли были далеко. Когда Джозеф наконец собрал бумаги и поднялся, она почувствовала облегчение.

— Спокойной ночи, — сдержанно проговорил он.

Подошел, взял ее руку, коснулся губами — сухо, отстраненно, совсем не так, как обычно. И вышел, не оглянувшись.

Эмили осталась одна на диване. Смотрела на закрытую дверь и думала о странной холодности мужа. О том, как быстро он отступил. Обиделся? Или просто устал от ее непонятного поведения?

Но мысли о книге быстро вытеснили все остальное.

Разум говорил: иди спать. Забудь о ней. Не смей даже приближаться к ней. Ты замужняя женщина, в конце концов, а не глупая девчонка, которую смущают картинки.

Тело говорило иное.

Эмили поднялась, подошла к двери, прислушалась. В коридоре было тихо — Джозеф ушел в свою спальню, слуги разошлись по своим комнатам. Дом затихал.

Она выскользнула из библиотеки и бесшумно, как преступница, пробралась в гостиную. Риск, что ее увидят, был огромен, но это лишь обостряло чувства.

Книга лежала там, где она ее оставила — под подушкой дивана. Эмили вытащила тетрадку, прижала к груди и замерла, прислушиваясь к бешеному стуку сердца.

Она вернулась в библиотеку. Села на диван. Зажгла свечу.

И открыла.

Она читала долго, с самого начала. Читала жадно, проглатывая страницы одну за другой. Текст был глупым, напыщенным, совершенно неправдоподобным — но от него невозможно было оторваться. Потому что каждую сцену, каждое слово, каждый вздох героев она примеряла на себя и Джозефа.

Когда герой брал героиню за руку, она чувствовала его ладонь. Когда он целовал ее шею — по ее собственной шее бежали мурашки. Когда он шептал ей на ухо те самые, неприличные слова, от которых у героини подкашивались колени, — Эмили зажмуривалась и почти слышала его голос. Голос Джозефа.

Она дошла до той самой сцены — что была на картинке. Прочитала раз. Перечитала снова. Отложила книгу, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза.

И позволила себе представить.

Представила, что это она лежит на той кровати. Что это он склонился над ней. Что это его руки касаются ее, его губы находят ее губы, его дыхание смешивается с ее дыханием.

Она почувствовала жар, разливающийся по телу — совсем не тот, что бывает от свечи или камина. Совсем другой. Тот самый, о котором писали в романе. Тот самый, от которого у героини кружилась голова и темнело в глазах.

И тут же, словно из-за пелены, нахлынуло другое воспоминание. Лесная дорога. Жар его тела за спиной. Руки, уверенно сжимающие ее талию. Тогда, в роли Джона Блейка, он не спрашивал разрешения. Он делал, что хотел. И она, проклинавшая себя за слабость, таяла в его руках. Тогда это казалось унизительным. Сейчас, в полумраке библиотеки, от одного этого воспоминания по коже побежали мурашки, а внизу живота разлился тугой, горячий узел.

Но почему же теперь, став самим собой, он не позволяет себе ничего подобного? Почему он так бережно целует руку, так почтительно держит дистанцию? Неужели он не чувствует того же, что и она?

Как же было сложно не поддаться соблазну и не пробраться в его комнату самой, чтоб показать, что ей не чужды эти желания. Чтоб повторить с ним все, что она только что вообразила себе и подсмотрела в тетрадке. Окунуться с головой в эти чувственные удовольствия, почувствовать наяву, как сплетаются их тела и становятся одним целым.

Эмили распахнула глаза и уставилась в потолок.

— Боже мой, — прошептала она. — Что же я делаю?

Стыд окатил ее ледяной волной. На секунду она почувствовала себя такой грязной. Прямо как те падшие женщины, о которых ей рассказывали в детстве гувернантки. Разве в эти моменты она должна наслаждаться близостью с мужем? Ее воспитание предписывало воспринимать это спокойно, терпеть, закрыть глаза и думать об исполнении своего долга. А не представлять, как его руки сжимают ее бедра, как его губы...

Она захлопнула тетрадку, спрятала ее под подушку, не посмев положить в один из стеллажей, где ее мог бы случайно обнаружить Джозеф, и выбежала из библиотеки так стремительно, будто за ней гнались.

В спальне она долго возилась с платьем, пытаясь раздеться самостоятельно, забралась в постель и долго лежала, глядя в темноту и пытаясь успокоить дыхание.

Не помогало.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела его.

Каждый раз, вдыхая, чувствовала его запах.

Каждый раз, прикасаясь к простыне, представляла, что это его руки.

— Эмили, прекрати, — приказала она себе вслух. — Ты ведешь себя как...

Как кто? Как женщина, которая желает видеть своего мужа рядом?

Но разве это не естественно?

Разве не для этого они женаты?

И, сама не зная, чего именно она хочет, Эмили наконец закрыла глаза.

Но спала она плохо. И снился ей Джозеф. Не тот, что склонился над бумагами в полутьме библиотеки. А тот, что пришел в ее спальню и ласкал ее тело — так же, как было нарисовано на тех запретных картинках.