Джозеф вернулся в дом через боковой вход, откуда можно было незаметно попасть в библиотеку, минуя парадную лестницу и холл, где вечно толклась прислуга. Сейчас он не хотел ни с кем встречаться: ни с Дэниэлсом, ни с горничными, ни с Эмили. Особенно с ней.

Ему нужно было успокоиться.

Ярость все еще бурлила внутри, искала выхода. Толчок, отправивший Ласселла в пыль, был лишь слабой разрядкой — каплей в море того бешенства, что копилось все эти дни. Недостаточно. Совершенно недостаточно.

Нужно было пнуть его. В живот, в ребра, в эту холеную, бесцветную физиономию. Вдавить лицом в гравий, чтобы навсегда запомнил вкус земли, в которую его, сэра Альберта Ласселла, сунули мордой, как нашкодившего щенка. Извалять в грязи так, чтобы ни одна прачка не смогла бы очистить сюртук. Сломать нос, чтобы собственное отражение в зеркале всегда напоминало бы ему о том, что с мистером Джозефом Эттвудом следует считаться.

Тогда, возможно, он был бы удовлетворен.

Джозеф стиснул зубы и вошел в библиотеку, плотно прикрыв за собой дверь.

Откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды, доносились обычные звуки большого дома: переговоры прислуги, окрики Дэниэлса, топот ног в коридоре. Через приоткрытое окно слышался шорох гравия под ногами садовника. Но в самой библиотеки, к счастью, не было ни души.

Солнце уже поднялось выше, и лучи его падали теперь на диван в углу — тот самый, где вчера спала Эмили. Джозеф посмотрел на пустые подушки, на плед, который она забыла убрать, и вдруг почувствовал, как напряжение отпускает его.

Как бы там ни сложилось дальше, сегодня ему удалось защитить жену от притязаний другого мужчины. Вульгарно, по-уличному, без дуэльных кодексов и благородных вызовов. Будь он джентльменом, ему следовало бы вызвать этого подонка на дуэль.

И, скорее всего, с достоинством принять смерть от пулевого ранения или изящного укола шпаги. Это без сомнения прибавило бы ему аристократического лоска в глазах тех, кто ценит красивый уход.

Джозеф представил эту картину: себя, благородно падающего на траву с пронзенной грудью, на белой сорочке живописно растекается ярко-алое пятно. Секунданты почтительно склоняются над ним, доктор щупает пульс, а Ласселл вытирает шпагу платочком. Представил — и фыркнул.

Ведь ни стрелять, ни тем более фехтовать он не умел. В трущобах Ист-Энда этими премудростями по каким-то причинам пренебрегали. Там больше ценилось умение вовремя увернуться от ножа, затеряться в грязных переходах и пользоваться кулаками.

Джозеф усмехнулся своим мыслям. Берти был прав в одном: он плебей. И поступил так, как было заложено в нем природой и воспитанием. И плевать, что не по правилам.

Если Ласселл прибежит жаловаться — а Джозеф этого не исключал — что ж, тем хуже для него. Кому он что расскажет? Что хозяин Крэмби-Холла толкнул его, когда они прогуливались по саду? Что наступил на ногу? Что бросил деньги?

Свидетелей нет. Что значат слова какого-то обнищавшего баронета, затерянного на страницах книги пэров, против слов угольного короля?

Джозеф улыбнулся — мрачно, удовлетворенно.

Пусть жалуется. Он только глубже закопает себя.

Головная боль, отпустившая было его на улице, снова вернулась — с утроенной силой, пульсируя в висках тяжелыми, глухими ударами. Привычным движением он потер переносицу большим и указательным пальцами, но это не помогло. Боль только затаилась где-то в затылке, готовясь к новой атаке.

Джозеф выругался сквозь зубы, подошел к бару и налил себе виски — плеснул щедро, почти на треть стакана. Он опустился в кресло, развернувшись спиной к окну, чтобы солнечный свет не резал глаза, чтобы ничто не отвлекало от необходимости просто перевести дух.

Сделал глоток, зажмурился.

Обжигающий вкус превосходного шотландского виски растекся по горлу, оставляя за собой тепло и почти забытое спокойствие. Несколько бутылок он привез из последней поездки к герцогу Ротсей — это произошло в апреле, когда снег на перевалах растаял достаточно, чтобы путь к замку мог принести удовольствие, а не превращался в настоящее испытание.

Та поездка оставила тягостное впечатление.

Леди Ротсей — бывшая Минерва Иден, с которой когда-то так дружна была его жена, — медленно сходила с ума. Врачи говорили что-то о меланхолии, о слабости женского организма, об изнеженности англичанок, не привыкших к суровой жизни в Шотландии. Но Джозефу почему-то казалось, что она каждую секунду своей жизни чего-то боится. Она что-то говорила о злых духах, вздрагивала от любого шороха и, судя по изможденному лицу, почти не спала.

В Лондоне она блистала. Ее считали непревзойденной красавицей, ловили каждое ее слово, искали ее расположения. Эмили, не обладая столь яркой внешностью, всегда была в тени своей блистательной подруги. Хотя сам Джозеф никогда не входил в число поклонников мисс Иден.

А теперь врачи сходились во мнении, что леди Ротсей не проживет до конца года.

И хотя он всегда считал ее недалекой, поверхностной девицей, которая умеет только блистать в свете и вить веревки из поклонников, без содрогания наблюдать, как умирают ее красота и живой нрав, было невозможно.

Он так и не понял, как к этому относится герцог. Тот по своему обыкновению не спешил ни с кем делиться своими переживаниями, но порой ему казалось, что тот испытывает к жене нечто вроде привязанности и скорбит о ее угасании.

Джозеф сделал еще глоток, прогоняя видение.

Хорошо, что Эмили так и не спросила, что с ней произошло. Сообщать ей дурные вести ему не хотелось.

От размышлений его отвлек стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его супруга. Она уже успела снять испачканные передник и перчатки, но была в том же самом светлом платье. Даже в таком, чуть неряшливом виде она казалась ему очаровательной, полной жизни, без намека на искусственность, которой так страдали столичные красавицы.

— Не помешаю? — проговорила она не очень уверенно.

— Почему ты спрашиваешь? Проходи, — Джозеф махнул рукой на кресло напротив.

— Ты провел здесь много времени. Один…, - она замялась, — Я подумала, что ты не хочешь никого видеть.

— Ну, может быть так оно и было, — усмехнулся он, — Мне нужно было прийти в себя, — кивком указал на стоящий на столе стакан, — Как видишь, мне уже лучше.

Эмили села в кресло напротив.

Воцарилось молчание. По лицу жены Джозеф видел, что она хочет задать несколько вопросов, но не решается. Он не торопил ее.

— Мистер Дэниэлс действительно искал меня? — наконец спросила она.

Джозеф усмехнулся.

— Нет, — признался он, — Не искал. Мне показалось, ты хочешь сбежать, поэтому я это выдумал.

— Спасибо.

— Спасибо? — Джозеф откинулся в кресле, не скрывая насмешливой улыбки, — Эмили, я не ослышался? Ты действительно благодаришь меня? Боже, я запомню этот день и буду рассказывать о нем внукам.

— Ты невыносим! — проговорила она, пытаясь сдержать улыбку.

— Это ты уже говорила, — он пожал плечами с преувеличенным смирением. — А вот поблагодарила — впервые за долгое время. Так что позволь мне насладиться моментом.

Он сделал театральную паузу, прикрыл глаза и блаженно выдохнул:

— Черт возьми, как же прекрасно это звучит. Эмили, может, повторишь? А то я могу подумать, что мне послышалось.

— Джозеф!

— Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, — Не буду больше дразнить. Может быть.

Снова воцарилось молчание — но другое. Из тех, когда уютно молчать в обществе друг друга. Джозеф вдруг поймал себя на мысли, что не чувствовал себя так спокойно уже много дней. Может быть, месяцев.

— Я думала, ты будешь злиться на меня, — наконец призналась она.

— На тебя? — Джозеф поднял бровь. — За что?

— Ну, — она замялась, подбирая слова, — со стороны это могло выглядеть … компрометирующим.

— Эмили, — Джозеф покачал головой, — Ты не такая дура, чтобы звать его в поместье, стоит мне выйти за дверь. А я не такой дурак, чтобы этого не понять.

— Не такая дура? — переспросила она с улыбкой. — Звучит обнадеживающе. Джозеф, ты всегда умел похвалить!

— Совсем забыл, что ты любишь, когда твои глаза сравнивают с сапфирами, — ухмыльнулся он.

Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки. Джозеф смотрел на нее и вдруг понял, что это, наверное, самый нормальный разговор с момента их свадьбы. Без обвинений, без страха, без обид, без этой проклятой натянутости, которая висела между ними с момента, как они произнесли брачные клятвы.

По взгляду жены он понял, что она вспоминает их отношения в Лондоне — не начало, не ссоры, а то, что предшествовало скандалу. Глаза ее подернулись дымкой, на губах появилась мягкая, мечтательная улыбка, а на щеках — легкий румянец. И судя по смущению, она вспоминала одну из тех сцен, когда он ее целовал.

— Знаешь, я иногда вспоминаю, как все начиналось, — задумчиво проговорил Джозеф, — Мне кажется, у нас было все хорошо. Мне жаль, что я все испортил.

Эмили с удивлением посмотрела на мужа. На миг ему показалось, что она сейчас скажет ему что-то в упрек, но она лишь промолвила.

— Мне кажется, мы оба все испортили, — она помолчала и озорно добавила, — Но ты, разумеется, виноват больше.

Они рассмеялись — одновременно, легко, как не смеялись уже очень давно. Джозефу вдруг захотелось вскочить со своего кресла, схватить Эмили и закружить ее по библиотеке. Зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах. Возможно, она была бы не против, но рисковать он не хотел. Слишком уж хрупким было это перемирие, слишком осторожно они двигались друг к другу.

— Почему все-таки ты сегодня так быстро вернулся? Я думала, ты приедешь через несколько часов.

— Ах, тебе уже наскучило мое общество? — он патетично прижал руку к лицу.

— Ты невыносим!

— Эй, мне больше нравилось, когда ты говорила мне «спасибо»!

— Спасибо, Джозеф, что ты невыносим!

— Две благодарности за один день! Я что — умираю?

— И все-таки.

— Представь себе, забыл документы, — он неловко взъерошил волосы. В этом было что-то мальчишеское, смущенное. — Со мной такого не случалось много лет. Пришлось вернуться на середине пути.

Эмили удивленно моргнула.

— Ты... забыл?

— Я. Забыл. — он развел руками в стороны, как будто сам не понимая, как же так вышло. — Теперь-то уж поздно ехать. Иначе я не успею к приезду почтенной вдовы.

Он снова потер переносицу большим и указательным пальцами. А Эмили вдруг вспомнила, что раньше он так делал, когда мучился головной болью. Внезапно она осознала, что за последние пару дней этот жест он повторял постоянно, но раньше она не придавала этому значения. Она пристально посмотрела на него и теперь заметила то, на что раньше не обращала внимания, и почувствовала укол стыда.

Под глазами залегли глубокие тени. Лицо осунулось, скулы обозначились резче обычного, меж бровей залегла глубокая складка — след постоянного напряжения, которое он так тщательно скрывал. Цвет лица, обычно здоровый, с легким загаром, теперь казался сероватым, землистым. Даже рыжина волос словно потускнела, потеряла свой огненный отлив.

По-видимому, запас прочности даже у такого человека, как ее муж, подходил к концу.

Он выглядел так, будто не спал неделю. И она, занятая своими переживаниями, сомнениями и страхами, не замечала этого.

— Джозеф, — тихо сказала она, делая шаг вперед. — Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — усмехнулся он. — Ты всегда умела делать комплименты.

— Я серьезно. — Она подошла ближе и теперь стояла в двух шагах от его кресла. — Ты бледный. У тебя глаза красные. Ты все время трешь переносицу. Давно ты нормально спал?

Он хотел отшутиться — она видела это по тому, как дернулись уголки его губ, как он открыл рот, готовый сказать что-то легкое, небрежное.

— Только не превращай все в балаган, — добавила она твердо, — Скажи правду.

— Ну хорошо. Я не помню. — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной насмешливости. — Последние дни было слишком много дел.

— Тебе не обязательно делать все одному, — она шагнула еще ближе, остановившись вплотную, — Почему ты не сказал мне?

— И что же я должен был сказать? — он поднял на нее глаза, в которых мелькнула горечь. — «Я не справляюсь, Эмили»?

— Ну, конечно, а попросить помощи у глупой женщины ниже твоего достоинства! — в тоне прорезались сердитые нотки, — Я все-таки твоя жена и должна быть в курсе, что у тебя происходит. Или ты забыл?

На языке у Джозефа вертелась колкость. Хотелось сказать, что Эмили не проявляла никакого интереса к его делам полтора года, но он вовремя сдержался. Она стояла перед ним — живая, взволнованная, искренняя. Старалась проявить заботу. Сейчас было совсем не подходящее время, чтобы выяснять отношения, или вспоминать старые обиды.

— Хорошо, возможно, ты права, — сказал он вместо этого.

— Тебе нужен секретарь. Кто-то вместо Томаса, раз уж тот в Глазго. А я пока могу помочь тебе. Помнишь? Как раньше.

— Ты? Я не хотел бы отвлекать тебя от твоих обязанностей.

— А я не хотела бы стать вдовой, — парировала Эмили и смущенно добавила уже тише, — Не в ближайшие полтора месяца.

Джозеф смотрел на жену, не узнавая ее. Какой разительный контраст по сравнению с той стыдливой, встревоженной девушкой, какой она зашла сегодня в библиотеку. Как будто теперь, наконец почувствовав себя в безопасности, она сбросила маску неуверенности, представ в истинном обличье — женщины, которая знает, чего хочет, и не боится это сказать.

В это мгновение она была прекрасна.

А Эмили вдруг сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она подошла к тому самому дивану в углу, на котором так приятно было читать. Потом похлопала рукой по подушкам рядом с собой.

— Иди сюда, — сказала она просто.

Джозеф уставился на нее так, будто она предложила ему прыгнуть с крыши.

— Эмили, — начал он осторожно, — чего ты хочешь?

— Иди сюда, — повторила она смущенно и отвела глаза. — Пожалуйста, не спорь. Мне тоже тяжело, но я стараюсь. А ты совсем не помогаешь!

Он встал медленно, неверяще. Подошел к дивану, замер на мгновение, а потом опустился рядом с ней — осторожно, как будто боялся спугнуть.

— Ложись, — сказала она.

— Что? — выдохнул он.

Ему вдруг показалось, что это сон. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Ложись. Головой сюда. — Она снова похлопала — теперь по своим коленям.

Джозеф смотрел на нее так, будто у нее выросла вторая голова. Эмили вдруг поняла, что краснеет, но отступать было поздно. Да и не хотелось.

— Эмили… я, конечно, не жалуюсь, но что случилось с той чопорной леди, которая краснела от одного моего взгляда? Признавайся, ты ее убила и заняла ее место? — сделал он последнюю попытку пошутить.

— Ах, прекрати, а то ведь я передумаю. Считай, что у моей гувернантки был в тот день выходной, когда она должна была рассказать мне, что это неприлично.

— Ты что, научилась шутить? Сегодня день открытий!

— Джозеф, я сейчас уйду, — Эмили сделала вид, что собирается встать, но в глазах плясали чертики.

— И у тебя хватит жестокости оставить меня здесь одного при смерти?

— Ложись уже!

Он послушно опустил голову жене на колени.

Осторожно, неуклюже, как-то по-мальчишески, замер, боясь дышать и даже шевельнуться. Эмили положила руку ему на голову, провела пальцами по волосам — мягким, рыжим, пахнущим дорогим мылом и утренним воздухом.

— Закрой глаза, — шепнула она и продолжила, — В детстве, когда у меня болела голова, мама всегда сажала меня к себе на колени и гладила по голове, — сказала она тихо. — Это помогало. Ложись.

Он закрыл.

И она начала гладить его — медленно, как делала когда-то ее мать. От висков к затылку, от затылка к шее, снова вверх. Волосы путались в пальцах, голова его была тяжелой и горячей, но в этом было что-то такое... правильное. Такое, чего она не чувствовала уже очень давно.

— Ты слишком много на себя берешь, — сказала она мягко.

— Привычка, — выдохнул он и усмехнулся.

— Знаю. Но иногда можно позволить другим помочь тебе.

Он молчал. Она продолжала гладить, чувствуя, как уходит напряжение — сначала из плеч, потом из шеи, потом из всего тела. Он выдыхал медленно, глубоко, и с каждым выдохом становился все расслабленнее.

Вдруг его дыхание стало ровным, глубоким, как у спящего.

Эмили замерла, боясь пошевелиться. Неужели?

Она чуть наклонилась, заглядывая ему в лицо. Глаза закрыты, ресницы неподвижны, губы чуть приоткрыты. Спит.

Эмили смотрела на него сверху вниз, на этого сильного, опасного, непредсказуемого человека, который сейчас лежал у нее на коленях беззащитный, как никогда, и чувствовала, как в груди разливается что-то теплое, давно забытое.

Она продолжала гладить его по голове, уже почти машинально, погрузившись в свои мысли. За окном светило солнце, в библиотеке было тихо, и только где-то вдалеке слышался лай собак да пересвист птиц.

Сэр Альберт говорил ей красивые слова. Он обещал ей покой и уважение. Но сегодня ей впервые показалось, что с ним что-то не так. И почему только прежде она не обращала внимания на эти странности?

А Джозеф... Он принес ей столько боли в прошлом. Можно ли ему довериться?

Как же все это сложно.

Эмили осторожно, боясь разбудить, провела пальцем по его щеке — по жестковатой, чуть колючей коже, по скуле, по виску, где пульсировала тонкая голубая жилка.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, смогут ли они преодолеть все, что между ними было. Не знала, что скажет первого сентября.

Но сейчас, в этот момент, это было неважно.

Важно было только одно: он был здесь. И она была здесь. И этого было достаточно.

Солнце медленно ползло по стене, тени от листвы плясали на полу, а Эмили все сидела, гладя спящего мужа по голове, и чувствовала, как в груди зарождается что-то новое, хрупкое, пугающее и прекрасное.