Эмили в испуге обернулась на голос.

Сердце, только начавшее успокаиваться после появления сэра Альберта, снова подскочило к горлу и забилось в панике.

Ее муж стоял неподалеку, прислонившись плечом к старому дубу, частично скрытый его раскидистой кроной, и с самым безмятежным видом доедал яблоко.

Хруст был слышен даже на расстоянии. Совершенно не аристократично. Очень по-уличному. Буднично.

Жутко.

Сколько же он провел здесь времени? И почему они его не заметили? И что ему удалось услышать?

В движениях Джозефа была привычная, ленивая грация большого хищника, который уже выбрал жертву и теперь наблюдает, как она мечется, не подозревая, что исход предрешен. На лице — спокойствие. Даже любопытство. Как у человека, наблюдающего за занятным спектаклем.

И это пугало больше всего.

Именно с таким лицом Джозеф принимал самые жесткие решения. Именно таким она видела его в Лондоне перед тем, как он разорвал контракт с многолетним партнером, уличенным в махинациях. Именно с таким видом рассказывал о том, как уволил управляющего, заподозрив, что тот шпионил за ним.

Эмили со всей ясностью вдруг увидела эту сцену его глазами.

Картина выходила неприглядная.

Жена, которую он оставил всего на пару часов назад, тут же убежала в сад к другому мужчине, который открыто признавался ей в любви, и не скрывал, что хочет жениться. И не было никакой разницы, что вчера она не приняла от него записку на церковном дворе. Все выглядело так, как будто тайно сговорившись, она дождалась отъезда мужа и пригласила любовника в поместье.

Любовника. Хотя она никогда не позволяла сэру Альберту ничего лишнего. Он даже за руку ее не держал!

Но разве Джозеф поверит?

Разве кто-то поверил бы на его месте?

Джозеф не спешил. Он спокойно дожевал яблоко, бросил огрызок в кусты и только тогда, неторопливо, как на прогулке, направился к ним. Ни гнева, ни спешки. Только та самая ленивая, опасная грация.

— Джозеф, это не то, что ты думаешь, — выдохнула Эмили, краем глаза заметив, как вздрогнул сэр Альберт.

— А что я мог подумать? — Джозеф перевел на нее взгляд — и она вдруг поняла, что в этом взгляде нет ни гнева, ни презрения. Только усталость и какая-то странная нежность, выглядящая пугающе при нынешних обстоятельствах. Но уже в следующую секунду он снова смотрел на баронета, и на его губах появилась улыбка, в которой Эмили почудился оскал, — Всего лишь дружеский визит соседа. Пожалуй, чуть рановато, но сэр Альберт должно быть не знает тонкостей светского этикета. Что поделать? — он притворно вздохнул, — Деревня всегда отстает от столицы.

Баронет открыл было рот, собираясь что-то ответить, но Джозеф уже не слушал его. Он повернулся к Эмили. И в этот раз она увидела совершенно отчетливо: когда он смотрел на нее, из взгляда уходила жестокость.

— Дорогая, — сказал он мягко, — ты сегодня особо очаровательна. Я вижу, ты решила заняться клумбой, но тебе помешали, — он подошел к ней вплотную, заслоняя от сэра Альберта, и вытащил из кармана жилета белоснежный платок с вышитой монограммой, — Позволь мне.

Эмили закрыла глаза. Ей стоило огромных усилий не отшатнуться, когда он склонился к ней. С одной стороны, от неловкости ситуации, когда столь интимный жест наблюдал посторонний. С другой стороны, она все еще не была до конца уверена, что он не злится на нее.

Но его движения были нежными. Осторожными. Почти бережными.

Платок коснулся ее щеки, стирая грязь, которой она даже не замечала. Джозеф водил им медленно, тщательно, как будто это было самое важное дело в его жизни. И с каждым движением напряжение в груди Эмили отпускало.

Конечно, он в ярости. Но не ее поведение тому причиной.

— Джозеф… — шепнула она едва слышно, одними губами, открывая глаза, надеясь сказать, что визит сэра Альберта не был подстроен.

— Тихо, — ответил он шепотом, — Все хорошо. Потом.

Он убрал платок, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах отражение себя, испуганной, растерянной, но уже не такой одинокой.

А потом он перевел взгляд на ее руки.

— Ты вся в земле, — заметил он с безобидной усмешкой.

Эмили открыла было рот, чтобы объяснить свой неподобающий вид, но он не дал ей и слова сказать. Ловким, почти неуловимым движением стянул с ее руки перчатку и поцеловал прямо в испачканную ладонь. У нее перехватило дыхание. На мгновение мир перестал существовать — только тепло его губ на ее ладони. А потом Джозеф, будто ничего не случилось, кивнул на лаванду:

— Красивая клумба. Томпсону, — упомянул он имя главного садовника, — стоит поучиться у тебя.

За спиной Джозефа, не зная, куда себя деть, нервно переминался с ноги на ногу сэр Альберт. Наконец он откашлялся и проговорил, судорожно поправляя перчатки:

— Я проезжал мимо и позволил себе остановиться, чтобы засвидетельствовать почтение вашей супруге, мистер Эттвуд. Но теперь мне пора.

Поклон его вышел далеко не таким безупречным, как обычно. По-видимому, самообладание все же покинуло его, но выдержке все равно можно было бы позавидовать. Он уже собирался уйти, как его остановил Джозеф.

— Постойте, сэр Альберт. Я провожу вас. Невежливо уходить, едва завидев хозяина дома. Я могу подумать, что вы обсуждали меня, — Он рассмеялся, открыто и добродушно, как мог бы посмеяться над удачной шуткой в кругу старых друзей, но глаза при этом остались такими холодными, что у Эмили по спине побежали мурашки.

Она вздрогнула. Больше всего ей хотелось сбежать отсюда.

— Дорогая, я слышал, как Дэниэлс искал тебя, — проговорил Джозеф, и Эмили показалось, что эти слова прозвучали ответом на ее безмолвную молитву.

Он сказал это так обыденно, так естественно, что посторонний никогда бы не догадался: никакой Дэниэлс ее не искал. Дворецкий прекрасно знал, где она находится, потому что Эмили сама сообщила ему об этом.

Джозеф просто давал ей возможность уйти. Спасал от неловкости, от необходимости объясняться и от сэра Альберта, чье присутствие по непонятной причине сегодня ее тяготило.

— Что-то связанное то ли со счетами, то ли с визитом миссис Энслоу. Я не разбирался. Иди к нему. А я пока займу нашего гостя.

Она благодарно кивнула и, прежде чем уйти, мимолетно коснулась его руки, молчаливо благодаря. А потом поспешила к дому, оставляя мужчин наедине.

— Пройдемся? — предложил Джозеф, смотря вслед уходящей жены, и повел баронета к выходу из поместья окружным, длинным путем.

— Не стоит, мистер Эттвуд, — нервно бросил тот, — Мне неловко отвлекать вас от дел. Я прекрасно знаю, где выход. К тому же я тороплюсь.

— Бросьте, это мой долг как хозяина, — насмешливо ответил Джозеф, — Знаете, сэр Аль... - он сделал паузу, — Вы же не возражаете, если я буду называть вас Берти?

Ласселл дернулся, но Джозеф уже продолжал, не дожидаясь ответа:

— Конечно, не возражаете, — он фамильярно хлопнул баронета по плечу. Со стороны это могло выглядеть почти дружеским жестом, несмотря на то что сэр Альберт был крупнее и выше. Но тот лишь скривился, словно от зубной боли.

— Вы так близки с моей женой, — продолжал Джозеф, намеренно растягивая слова, — Даже обращаетесь к ней по имени. Так почему бы и мне не проявить дружелюбие?

Они медленно двинулись по дорожке. Джозеф не торопился. Он словно бы прогуливался, наслаждаясь утром, и только острый взгляд выдавал, что он собран, как никогда.

— Знаете, Берти, — он намеренно выделил это имя, придавая ему максимально уничижительное звучание, — точно так же звали старого, шелудивого пса, который держал в страхе весь наш квартал, когда я был ребенком.

Ласселл замер, но Джозеф будто не заметил этого, продолжая идти.

— Огромная, лохматая, грязная зверюга, — он покачал головой с видом ностальгирующего обывателя, — Он даже покусал нескольких малышей. Дети боялись выходить на улицу. Матери запирали их по домам. А он сидел в подворотне и скалил зубы на каждого прохожего, — Джозеф остановился и развернулся к баронету лицом, — И тогда знаете, что произошло? — спросил он, глядя ему прямо в глаза.

Ласселл промолчал.

— Природа не одарила меня ни могучим телосложением, ни высоким ростом, а тогда я был совсем мелким, — продолжал Джозеф задумчиво, — Мне было лет семь… может восемь. Но я вышел к нему. Один. Без палки, без камней. Просто подошел и посмотрел в глаза.

Он сделал паузу.

— И он отступил. Этот огромный, страшный пес, которого боялась вся улица, — он отступил перед семилетним мальчишкой. Знаете почему?

— Почему? — выдавил Ласселл сквозь зубы.

— Потому что он был трус, — усмехнулся Джозеф, — Все задиры — трусы. Они кусают только тех, кто боится. А кто не боится — перед тем отступают. Знаете, что я тогда понял? С любым уличным псом можно справиться, Берти.

— Зачем вы рассказали мне это?

— Ну как же? — Джозеф остановился и обернулся к Ласселлу с выражением такой неподдельной, почти детской обиды, что тот на мгновение растерялся, — Я думал, мы с вами близкие друзья. Вы так часто навещаете мою жену, так заботливо интересуетесь нашими делами... А друзьям положено говорить друг с другом о всяких пустяках. Делиться воспоминаниями. Откровенничать, — он чуть помолчал и отвернулся, — Пойдемте здесь, — Джозеф махнул рукой в сторону розария, залитого утренним солнцем, — Чудесное место. И, что особенно приятно, нас отлично видно из окон. Чтобы никто не заподозрил нас в чем-то... недостойном.

Он улыбнулся — широко, открыто, дружелюбно. Так приторно, что у Ласселла на мгновение свело зубы. Тот стиснул челюсти и молча последовал за ним. Выбора у него не было — не бежать же, в самом деле, от хозяина поместья, который всего лишь предлагает прогулку.

Они прошли через розарий, миновали фонтан и оказались на дорожке, ведущей к выходу из поместья. Здесь кусты становились гуще, деревья — выше, а дом постепенно скрывался за зеленой стеной.

— Дальше я сам, мистер Эттвуд, — процедил сэр Альберт, — Вашего общества мне более, чем достаточно, на сегодня.

— Ах, Берти, Берти, — покачал головой Джозеф, — Вы так торопитесь? А я думал, мы еще не закончили. Я как раз собирался перейти к главному.

Он остановился, и Ласселлу ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

— Должен вам признаться, — заговорщически продолжил он, понизив голос до доверительного шепота, как будто они были старыми приятелями, собравшимися за бокалом бренди обсудить общих знакомых, — Я знаю, что подслушивать нехорошо, но вы были так увлечены беседой с моей женой, что прерывать вас показалось невежливым. Я слышал, как вы обсуждаете собственность маркизов Крэмби и какие даете советы. Весьма занимательно. Интересно, вы всегда так сострадательны к людям, Берти? Или только к тем, у кого есть леса и поля?

Баронет чуть заметно напрягся — только плечи дрогнули, но Джозеф, привыкший замечать малейшие движения противника, не упустил этого.

— Я всего лишь советовал миссис Эттвуд быть благоразумной, — он попытался произнести это равнодушно, но волнение заставило голос дрожать, — Женщины иногда склонны к опрометчивым решениям под влиянием эмоций. Это долг всякого джентльмена — предостеречь их от ошибок.

— Под влиянием эмоций, — насмешливо повторил Джозеф и остановился.

Он огляделся, быстро, но внимательно. Место было выбрано идеально. Густые заросли сирени надежно скрывали их от любопытных глаз. Ни одно окно не выходило сюда, ни один случайный прохожий не мог бы увидеть их. Идеальное место для разговора, который не предназначен для чужих ушей.

Джозеф не знал, чем закончится эта встреча, но готов был ко всему. Даже к драке. Но формально его нельзя было бы ни в чем обвинить — только что они на виду у всего дома прошлись через розарий, любезно беседуя, как два добрых друга. Если Ласселл выйдет отсюда слегка потрепанным — кто докажет, что это сделал именно он, Джозеф?

Он посмотрел в лицо своему собеседнику — в эти бесцветные глаза, за которыми угадывалось что-то темное и опасное — и продолжил:

— Да, женщины — существа эмоциональные. В отличие от нас, мужчин, у которых всегда только холодный расчет, ведь так?

Сэр Альберт побелел.

— Боюсь, я не понимаю, о чем идет речь, — произнес он ровно, но в нем угадывалось напряжение.

— Не понимаете? — Джозеф усмехнулся, не скрывая издевки, — Бросьте валять дурака. Все вы прекрасно понимаете. Чего вы боитесь? Мы здесь одни. Давайте поговорим начистоту как два джентльмена.

Он видел, как при упоминании, что их никто не видит, черты сэра Альберта исказились. Безупречная маска пошла трещинами, приоткрывая то, что было скрыто все эти месяцы.

— Ты не джентльмен, — выплюнул он. Голос его, всегда такой бархатистый и учтивый, теперь звучал хрипло, срываясь на шипение. — Ты тупое быдло, которое случайно разбогатело и теперь мнит о себе невесть что. Тебе никогда не дотянуться до уровня настоящего аристократа.

Он перевел дыхание, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что Джозеф на мгновение даже восхитился — надо же, сколько яда может скрываться под этой благопристойной оболочкой.

— А она? — Ласселл криво усмехнулся, — Думаешь, Эмили когда-нибудь полюбит тебя по-настоящему? Ты купил ее, как покупают лошадь на ярмарке. Заплатил за титул, за имя, за земли. Она смотрит на тебя и видит только того, кто разрушил ее жизнь. И всегда будет видеть. Я уж постараюсь!

Джозеф слушал, не перебивая. Даже с интересом. Как зоолог, наблюдающий за редким экземпляром ядовитой змеи.

— Ну, наконец-то! — ответил он с усмешкой, когда Ласселл замолчал, тяжело дыша, — А я-то уж думал, что тебя невозможно вывести из себя. А ты, оказывается, человек. Гнилой, мерзкий, но человек.

Он шагнул ближе, сокращая расстояние до опасного.

— Спасибо, Берти. Ты только что избавил меня от последних сомнений. Черт, как же давно мне хотелось это сделать!

И прежде, чем тот успел что-то ответить, Джозеф сделал еще один шаг — и тяжелым каблуком наступил ему на ногу. Прямо на безупречно начищенный сапог, в котором, как в зеркале, прежде можно было увидеть собственное отражение. Надавил.

Ласселл дернулся, пытаясь выдернуть ногу, но Джозеф стоял на ней всей тяжестью, не двигаясь. Боль исказила его холеное лицо, из груди вырвался сдавленный всхлип.

— Тихо, тихо, Берти, — Джозеф наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Не дергайся. Ты же джентльмен, в отличие от меня. А джентльмены терпят боль молча.

Сэр Альберт замер, боясь пошевелиться. Его глаза, полные ненависти и страха, смотрели прямо в лицо сопернику.

— Ты больше никогда не подойдешь к моей жене, — продолжил Джозеф, все так же ласково, — Ты не появишься в моем доме. Ты даже смотреть в ее сторону не будешь. Кивни, если понял.

Ласселл судорожно кивнул.

— Умница.

Джозеф убрал ногу.

Баронет выдохнул, пошатнулся, попытался схватиться за ветку сирени, чтобы не упасть. И в этот момент Джозеф с размаху толкнул его в грудь.

Тот, не ожидавший этого, не удержав равновесия, полетел спиной назад. Он грохнулся в пыль — тяжело, некрасиво, раскинув руки. Безупречный сюртук мгновенно покрылся серой дорожной пылью, идеально завязанный светлый платок сбился, волосы рассыпались, на лице появилось что-то жалкое, беспомощное.

Джозеф смотрел на него сверху. Никакой спешки. Никакого торжества. Просто человек, который смотрит на то, что сам сделал.

— Ой, простите, — усмехнулся он наконец. — Я такой неловкий. Споткнулся, кажется. Плебеям это простительно.

Ласселл пытался встать, опираясь на локти, но гравий впивался в ладони, а нога, на которую Джозеф наступил, все еще болела.

— Ты заплатишь за это, Эттвуд, — прошипел он.

— Обязательно, — усмехнулся Джозеф и полез во внутренний карман.

Баронет замер, глядя на него с недоумением.

Джозеф вытащил пачку банкнот — внушительную, завернутую в платок — и, не считая, швырнул ее в пыль к ногам баронета. Платок слетел, когда пачка ударилась о землю. Несколько ассигнаций разлетелись, осев на гравий рядом с перепачканными сапогами сэра Альберта.

— Вот, — Джозеф кивнул на деньги с видом человека, бросающего кость бездомной собаке, — Купишь себе новый сюртук, Берти. Или закажешь дюжину. Можешь даже нанять кого-нибудь, кто научит тебя хорошим манерам.

У Ласселла отвисла челюсть. Краска залила его лицо, проступив даже сквозь дорожную пыль.

— Ты... ты...

— Я щедрый, я знаю, — Джозеф развернулся и, насвистывая, пошел прочь, — Не благодари!

— Ты пожалеешь, Эттвуд, — прошипел сэр Альберт ему в спину. Голос дрожал от ярости и унижения. — Клянусь, ты пожалеешь.

— Обязательно, — бросил Джозеф, не оглядываясь. — Но не сегодня. Передавай привет своему тезке.

И продолжал идти, насвистывая незамысловатую мелодию, оставляя баронета в пыли, в грязи, в унижении, из которого уже не выбраться. Он даже не ускорил шаг.

Сзади послышалось сдавленное рычание, но ни шагов, ни попытки догнать не последовало.

Ласселл смотрел ему вслед, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Пачка банкнот валялась рядом, ветер трепал ассигнации, унося некоторые в кусты.

Секунду он колебался. А потом — подобрал.