Утро следующего дня выдалось на редкость ясным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить золотом восточный фасад Крэмби-Холла, но еще не успело раскалить воздух до той тяжелой, томной духоты, что обычно наступала к полудню.

Джозеф уехал рано — еще до завтрака, оставив коротенькую записку, переданную через дворецкого: направляется к одному из дальних арендаторов, просит не ждать его слишком рано. Выразил надежду, что вернется к середине дня, но, если опоздает, то уж к пяти часам, когда к ним явится миссис Энслоу — «старая перечница», как он ее назвал (и Эмили невольно улыбнулась этому определению), — точно будет.

Эмили читала эти несколько скупых, лаконичных строк за утренним чаем, и странное чувство шевельнулось в груди. Смесь облегчения от того, что можно побыть одной, и... чего-то еще.

Конечно, ее беспокойство объяснялось просто: предстоящий визит миссис Энслоу, этой придирчивой, властной вдовы, от чьего мнения зависело так много в местном обществе. Конечно, она волновалась. Конечно, ей хотелось, чтобы Джозеф был рядом и разделил с ней это испытание. Это совершенно естественно для любой хозяйки дома, принимающей столь важную гостью.

Ее вполне удовлетворило это объяснение.

В конце концов, какая же еще могла быть причина?

Не скучает же она по мужу в самом деле. Это просто абсурд!

Не желая думать об этом дольше, она быстро закончила с завтраком и вышла в сад.

Ее внимания требовала маленькая клумба у восточного крыла, которую она облюбовала еще весной. Раньше заняться этим собственноручно было невозможно. Но с некоторых пор у нее появилось больше времени, которого хватало не только для чтения хозяйственных книг, но и для более фривольной литературы (впрочем, увлечение романами она все еще скрывала от мужа), а теперь и для садоводства.

В конце — концов, ей хотелось утереть нос мистеру Даву, который с таким самодовольством рассуждал о своих успехах на этом поприще, что прямо-таки напрашивался, чтоб кто-то взял на себя труд усмирить его гордыню. Эмили улыбнулась про себя, представив лицо викария, когда он увидит ее лаванду.

Ей нравилось возиться с цветами — это успокаивало, позволяло думать о всяких пустяках. Сегодня она пересаживала молодые кустики, привезенные из питомника в Лондоне главным садовником неделей ранее. Руки в перчатках бережно расправляли нежные корешки, земля сыпалась в лунку, пахло влажной почвой, солнцем и скошенной травой.

Она так увлеклась, что не заметила, как совершенно не аристократично вымазалась в земле. Испачканы были не только перчатки, но передник и даже светлое платье, которое она совершенно непредусмотрительно решила надеть. В былые времена ее бы отчитала чопорная гувернантка, но сейчас отчитывать было некому, а Джозефа, Эмили почему-то была в этом уверена, не напугал бы ее вид.

Полностью погрузившись в свои мысли, она вздрогнула, когда услышала за спиной чьи-то шаги. Они раздались слишком близко и слишком внезапно — человек подошел бесшумно, как будто умел летать, и только в самый последний момент приземлился на гравий и выдал себя. Сердце подскочило к горлу, она едва удержалась от вскрика, инстинктивно сжав в руке комок влажной земли.

— Эмили, — позвали ее.

Голос был ровным, бархатистым, хорошо поставленным — и до боли знакомым.

Пауза. И тут же грустное, с оттенком упрека:

— Раньше вы никогда не пугались моего присутствия.

Сердце пропустило удар и забилось чаще — но вовсе не от радости. Эмили быстро взглянула на небо, лихорадочно прикидывая, сколько времени могло пройти. Может, она провозилась со своей клумбой дольше, чем казалось? Может, уже давно перевалило за полдень, а она просто не заметила?

Но нет — солнце стояло еще слишком низко над горизонтом, в воздухе все еще чувствовалась утренняя прохлада, а на газоне блестела не успевшая высохнуть роса. Для визитов было еще слишком рано, даже для самых близких друзей.

Да и ситуация принимала двусмысленный оборот. Одно дело — принимать подобного рода гостей, когда муж в Шотландии, за тысячу миль отсюда. Тогда это могло выглядеть как дружеское участие. Совсем иное — когда Джозеф уехал всего пару часов назад. Слухи, как она поняла, распространяются в деревне со скоростью лесного пожара. Она и так дала достаточно пищи для сплетен, к чему усугублять ситуацию?

Так что понадобилось сэру Альберту в столь неподходящее время? С его деликатностью, безупречным знанием светских манер он бы не стал ставить ее под удар без веской причины.

Она медленно повернулась к нему, стараясь унять биение сердце.

— Сэр Альберт, — настороженно ответила она, все еще не понимая, зачем он здесь, и надеясь, что не произошло ничего ужасного, — Какой сюрприз. Я не ждала визитов так рано.

Он стоял в нескольких шагах — безупречный, как всегда: бежевый сюртук, белоснежная сорочка. Даже сапоги выглядели так, как будто он не преодолел верхом немаленькое расстояние до их поместья. В утреннем свете его бесцветные глаза казались почти прозрачными. Он окинул взглядом ее испачканные землей перчатки, светлое платье, которое было теперь безнадежно испорчено. Чуть поморщился, разглядев грязный след на щеке, который она оставила, пытаясь рукой смахнуть упавшую на лоб прядь волос.

— Я проезжал мимо и не мог не заметить вас, — произнес он с той печальной улыбкой, которая всегда так обезоруживала ее, — Я вижу, что ваш супруг уже приобрел над вами столько власти, что вы выглядите скорей как деревенская простушка, чем будущая маркиза.

Эмили неопределенно пожала плечами, но не торопилась оправдываться. В самом деле, она действительно выглядела не лучше своего же садовника, но слова баронета неприятно кольнули ее. Объяснить сэру Альберту, что заниматься пересадкой лаванды — ее личный выбор и даже удовольствие, казалось невозможным. Он смотрел на нее так, будто она совершила нечто неприличное.

И вдруг, совершенно некстати, она подумала о Джозефе. Он бы только усмехнулся, увидев ее всю в земле. Может быть, сказал бы что-то насмешливое, но совсем не обидное, протянул бы платок или вытер бы сам. Но точно не смотрел бы с таким укором, будто она совершила преступление.

Странно. Раньше она не замечала, чтобы сэр Альберт смотрел на нее с укором.

Да нет! Глупость какая. Ей показалось.

Баронет, так и не дождавшись ответа, тем временем продолжил.

— Я хотел извиниться за вчерашнее, — тихо сказал он, делая шаг ближе, — Я вел себя непозволительно. Эта сцена у церкви... это было недостойно ни вас, ни меня. Я не должен был давить на вас. Не должен был заставлять вас чувствовать себя неловко. В конце — концов, если вы выбрали своего мужа — в этом нет ничего предосудительного. Но я должен знать это точно. Я не могу больше жить в неизвестности.

Эмили наконец подняла голову. В его глазах было столько отчаяния, что у нее сжалось сердце.

— Вы не должны извиняться, сэр Альберт, — сказала она мягко, — Но уверяю вас, вы поняли все неверно.

— Неверно? — он горько усмехнулся, — А как можно понять иначе? Я люблю вас, Эмили. Я люблю вас уже много месяцев. И видеть, как вы смотрите на него… как вы держите его за руку... как улыбаетесь… — он отвернулся, будто борясь с эмоциями, — Это было выше моих сил.

— Сэр Альберт, — Эмили неосознанно сделала шаг к нему, тронутая его болью, — все совсем не так, как вам вчера показалось. Я постараюсь объяснить. Это сложно…

— Сложно, Эмили? — перебил он ее, — Я же не прошу вас отвечать мне взаимностью, — продолжал он. — Я не прошу вас бросать все и бежать со мной. Я прошу только одного: чтобы вы были честны с собой. Чего вы хотите на самом деле? — он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, — Я мучался всю ночь, вспоминая наш разговор. Вы выглядели очень испуганной, когда уезжали. Что произошло вчера после церкви? Он что-то сделал вам? Сказал? Угрожал? Вы боитесь его и поэтому не можете ничего объяснить?

Эмили колебалась. Она не была готова обсуждать свой вчерашний разговор с Джозефом. И тем более их отношения. Не тогда, когда ее лицо, руки и одежда запачканы землей, а сам факт этой встречи почти скандален. Но сэр Альберт смотрел на нее с таким участием, с таким искренним беспокойством, с такой готовностью выслушать и понять...

— Вовсе нет. Джозеф не позволил себе ничего подобного, — сказала она на выдохе, — Мы говорили о разводе.

— О разводе? — в его голосе послышалась надежда.

— Да, но он пока не готов дать мне его.

— Эмили, — сказал он мягко, — возможно вам не хватило убедительности?

— Нет, уверяю вас, — с жаром ответила она, но тут же уловила в своем голосе жалкие, оправдывающиеся нотки и постаралась добавить твердости, — Я говорила ему, что готова отказаться от всего. От Крэмби-Холла, от земель, от всего, что у меня есть. Лишь бы он дал мне свободу.

Сэр Альберт замер. На его лице появилось странное выражение, но Эмили не смогла определить, о чем же он думает.

— От всего? — переспросил он медленно, — Эмили, вы понимаете, что говорите? Крэмби-Холл принадлежал вашей семье поколениями. Это ваше наследие. Ваша история.

— Я знаю, — она покачала головой, — Но это не столь высокая цена, если я буду свободна...

— Нет, — перебил он твердо, — Нет, Эмили. Вы не должны так поступать.

Она удивленно посмотрела на него.

— Не должна?

— Послушайте меня, — он подошел ближе, и теперь между ними было всего несколько футов. Эмили могла уловить запах крепких сигар, которые сэр Альберт предпочитал курить, — Я понимаю, как вам тяжело. Я понимаю, что вы готовы на все, лишь бы вырваться из этого брака. Но отдавать ему все — это слишком легкомысленно.

Он говорил мягко, но в каждом слове чувствовалась непривычная жесткость.

— Ваш муж никогда не сможет по достоинству оценить этот жест. И управиться с таким большим поместьем должным образом — тоже. Для этого необходимо родиться в нашей среде, иметь наше воспитание, понимать традиции. Кроме того, это же ваша собственность. Ваше законное наследство.

Он покачал головой с выражением снисходительной укоризны.

— Похвально, что вы столь благородны к тому, кто по положению гораздо ниже вас, но это же полное безумие.

— Подождите, я не понимаю…

— Эмили, — он улыбнулся хорошо знакомой печальной, обезоруживающей улыбкой, но глаза оставались холодными, — Крэмби-Холл — это не просто дом. Это земли, которые кормили ваших арендаторов веками. Это леса, это пастбища. Вы не можете просто взять и отказаться от всего этого. Это безответственно.

Эмили смотрела на него, и в ее голове постепенно складывалась картина, которую она отказывалась признавать. Что-то было не так. Что-то в его словах, в его интонациях, в его глазах…

— Вы так беспокоитесь о моем благополучии, — сказала она тихо, еще не понимая толком, к чему все идет, но интуитивно чувствуя тревогу.

— Конечно, — он снова улыбнулся, из тона исчезла непривычная жесткость, а может, ее и вовсе не было? — Я же люблю вас. И хочу для вас только лучшего. А лучшее для вас — сохранить то, что принадлежит вам по праву.

— А лесопилку? — вырвалось у нее прежде, чем она подумала, почему же ее так интересует этот вопрос, — Вы ничего не говорили о лесопилке.

Он чуть заметно нахмурился и выглядел озадаченным.

— Лесопилка? — переспросил он, как будто напрочь забыв о ней, — Ах да, ваше маленькое предприятие. Ну, это такая мелочь по сравнению с поместьем. Конечно, если она так вам нужна.

— Я попросила Джозефа оставить ее мне, и не думаю, что он станет на нее претендовать.

Сэр Альберт на мгновение замер. Его лицо оставалось безупречно-доброжелательным, но что-то в глубине глаз мелькнуло и погасло — слишком быстро, чтобы Эмили успела понять, что это было.

— Как благородно с его стороны, — произнес он с едва уловимой иронией, — Отдать вам эту крошечную лесопилку, оставив себе все остальное. Поистине, великодушие угольного короля не знает границ.

— Он не дал мне четкого ответа. Он сказал, что мы вернемся к этому обсуждению позже.

— Позже? — переспросил сэр Альберт, и в этом слове прозвучало столько яда, сколько она никогда от него не слышала, — Эмили. Неужели вы не видите. Он будет тянуть время, обещать, уговаривать, а в конце концов вы останетесь ни с чем. И с ним. Он будет относиться к вам как к рабыне. Когда произойдет это «позже»? Через месяц? Через год? Когда вы станете полностью зависимы от него?

Эмили молчала. В голове у нее все перемешалось: слова Джозефа, слова сэра Альберта, собственные сомнения, страх, надежда. А чувство неясной тревоги, появившееся с первых секунд этой встречи, все усиливалось.

— Я обещала подождать до осени, — проговорила она, — Первого сентября мы вернемся к этому разговору.

Сэр Альберт смотрел на нее долго, очень долго. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение.

— До осени, — повторил он, и в его тоне снова послышались жесткие нотки, — Значит, я должен ждать еще полтора месяца и не получить никаких гарантий?

— Полтора месяца не столь большой срок, — ответила Эмили, вспоминая слова мужа и вопреки всему чувствуя легкое раздражение, — И вы можете не ждать. Я никогда не просила вас об этом. Другого ответа у меня, к сожалению, пока нет.

Воцарилось молчание. По лицу сэра Альберта вновь что-то промелькнуло, но тут же исчезло, смытое привычной маской печальной учтивости.

— Знаю, — наконец сказал он миролюбиво, и напряжение в его голосе исчезло, сменившись привычной мягкостью, — Знаю. Но я буду ждать. Потому что люблю вас. Потому что верю, что вы сделаете правильный выбор.

Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и снова стал тем безупречным, благородным джентльменом, которого она знала все эти месяцы.

— Но запомните, Эмили, — добавил он, и в его голосе вновь появились металлические нотки, — Если вы отдадите ему все: Крэмби-Холл, земли, леса — вы останетесь ни с чем. Без дома. Без средств. Без будущего. Вы станете полностью зависимы от его милости. А он, поверьте, не из тех, кто проявляет милость.

— Но я думала, у меня будете вы — вырвалось у Эмили прежде, чем она успела обдумать эти слова.

Сэр Альберт нервно улыбнулся — впервые за все время его улыбка показалась девушке не печальной, а почти злой. Глаза его на мгновение стали жесткими, холодными, чужими. Она удивленно моргнула, не ожидая такой реакции. Воцарилось молчание.

— Эмили, — сказал он наконец, и голос его снова обволакивал, снова был мягким и печальным, — мне так хочется преподнести вам сокровища этого мира. Поверьте, нет ничего, чего бы я не сделал для вашего счастья. Но, к сожалению, мои средства весьма ограничены. Я скромный сельский джентльмен, а не выскочка, по нелепой случайности наживший состояние. Я знаю, вы не думаете об этом сейчас, — он поднял руку, останавливая готовые сорваться с ее губ слова, — вы думаете о свободе. О счастье. О любви. Но свобода без средств к существованию — это иллюзия. Счастье без дома — это мираж. А любовь... - он печально улыбнулся, возвращаясь к привычному образу, — любовь часто уходит, когда приходят проблемы. Я не хочу, чтобы вы оказались в положении, где вам придется выбирать между мной и крышей над головой.

В его словах была логика. В них была забота. Но тогда почему ей так холодно, несмотря на теплое утреннее солнце, когда она смотрит на него?

— Я не помешал? — раздалось со стороны дома.