Джозеф грязно выругался — с той грубой непосредственностью, которая прорывалась в минуты крайнего раздражения Годы, потраченные на то, чтобы избавиться от уличных привычек, кокни, въевшегося в речь, как сажа в кожу, — все летело к чертям в такие моменты. Гувернер, правильное произношение, часы тренировок перед зеркалом, когда он растягивал гласные, чтоб походить на этих чертовых аристократов, — ничего не работало, когда он выходил из себя.

Раньше он этого стыдился. Сейчас это уже не волновало.

К тому же были другие заботы. И куда более важные, чем необходимость соответствовать чьим-то представлениям об аристократизме.

Письмо мистера Хиггинса, банкира, которому он писал неделю назад по поводу Ласселла и которое вызвало такую бурю эмоций, лежало на столе смятым в комок. Сегодня утром, когда Дэниэлс принес ему его на серебряном подносе вместе с чашкой кофе, Джозеф надеялся, что уж Хиггинс-то, с его связями и доступом к финансовым тайнам половины графства, сумеет сообщить хоть что-то дельное. Хоть кроху информации. Хоть намек на скелет в шкафу этого безупречного баронета.

После двух предыдущих провалов, это было особенно необходимо.

И снова — ничего.

Он разгладил бумагу дрожащими от злости пальцами и перечитал последние строки, словно надеясь, что между ними проступит нечто, упущенное при первом прочтении. Но строки оставались теми же — гладкими, благопристойными, безнадежно пустыми. Совсем бесполезными.

«...весьма почтенный джентльмен...»

«...ни разу замечен не был...»

«...репутация безупречна...»

Он вновь в раздражении отшвырнул письмо. Бумажный комок описал дугу и приземлился где-то под столом, рядом с корзиной для мусора. Джозеф даже не посмотрел, куда он упал. Откинулся на спинку кресла, задрал голову и уставился в потолок библиотеки, где плясали тени от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь листву за окном.

Да как это вообще возможно?

Три письма. Три независимых источника. И все трое, словно сговорившись, рисовали портрет человека, который просто не может существовать в природе. Человека без грехов, без слабостей, без темных пятен в прошлом.

Сэр Альберт Ласселл не играл в карты — ни в клубах, ни в частных домах. Не ставил на скачках — ни шиллинга, даже когда весь Ньюмаркет сходил с ума, захлебываясь восторгом от очередного коня. Даже сам Джозеф иногда из ленивого любопытства ставил по мелочи на фаворита или перекидывался партией-двумя в вист. Но нет: Ласселлу были не известны эти грехи.

Он не водился с подозрительными личностями — его круг общения состоял из таких же безупречных, скучных до тошноты соседей, которые съезжались на званые обеды и разъезжались по своим поместьям, не оставляя после себя ни сплетен, ни скандалов. Ни одной любовницы, ни одного внебрачного ребенка, ни одного долга, который пришлось бы выбивать через суд.

Двое первых корреспондентов рассыпались в похвалах, называя его образцом добродетели и украшением общества. К их хвалебным одам мистер Хиггинс присоединил свою характеристику — более сдержанную, деловую, но оттого не менее раздражающую. Баронет, писал он, едва сводит концы с концами, но существенных долгов не имеет. Доходы скромны, расходы еще скромнее. Живет по средствам. Ничего необычного.

Ничего. Интересного.

Джозеф сжал переносицу пальцами, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Это он подозревал и до письма Хиггинса. И этого было явно, катастрофически недостаточно.

Безупречная репутация — это само по себе подозрительно. Джозеф прожил достаточно долго и видел достаточно людей, чтобы знать: у каждого есть свои тайны, более или менее невинные. Каждому есть, что скрывать.

У его с виду добродетельной жены были постыдные моменты в прошлом, известные ему, но о которых Эмили предпочла бы начисто забыть. У него самого, при всей его внешней грубости и прямоте, были секреты, о которых не догадывалась супруга — и хорошо, что не догадывалась.

А этот — чист. Слишком чист. Как стеклышко. Как первый снег. Как...

Как умело вычищенная перед приездом хозяина конюшня.

Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться, но оставив после себя смутное, липкое ощущение — он что-то упускает. Что-то важное, что лежит прямо перед ним, но он не может разглядеть.

Джозеф встал и подошел к окну.

Серые, размытые сумерки медленно отступали, уступая место первым лучам солнца, которые золотили верхушки деревьев. За окном библиотеки просыпались птицы, их щебет врывался в комнату через приоткрытое окно вместе с прохладой утреннего воздуха, пахнущего розами и свежестью. Впереди был долгий, напряженный день — из тех, что обычно вызывают деловой азарт.

Обычно.

Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.

Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.

Ночью он так и не смог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился, ходил по комнате, как зверь в клетке. Мысли о Ласселле, о письмах, об Эмили — все это крутилось в голове, не давая покоя. Под утро он сдался, оделся и спустился в библиотеку, где провел последние два часа, бессмысленно перебирая бумаги и пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы.

И теперь его мучала головная боль, верный спутник всех ночных бдений. Она пульсировала в висках.

Выезжать нужно было не позже, чем через час. До дальнего арендатора — добрых два часа дороги верхом. Земельный спор с соседом, который мог урегулировать только лендлорд, требовал его присутствия. Формальность, скучная и неизбежная, но необходимая, если он хочет, чтобы арендаторы прониклись к нему уважением.

Джозеф привычно потер переносицу большим и указательным пальцами, надеясь заглушить боль. Та отступила, но не исчезла совсем, затаилась где-то глубоко в затылке, готовая вернуться при первом удобном случае.

Он отвернулся от окна, со звонким стуком поставил чашку на серебряный поднос и оглянулся. Его взгляд зацепился за диван, притулившийся на противоположной стороне в углу напротив письменного стола.

Поначалу Эмили приходила в библиотеку, очень быстро выбирала книгу и, не задерживаясь ни секунды дольше необходимо, уходила прочь, чтоб скоротать пару свободных от обязанностей часов за чтением.

Вскоре, привыкнув к присутствию мужа, стала оставаться в библиотеке, садилась на этот самый диван в самой чопорной, строгой и должно быть совсем неудобной позе. Спина прямая, ноги вместе, голова чуть наклонена — да как в таком положении вообще можно читать?

И только пару дней назад, почувствовав себя совсем расслабленной рядом с ним, скинула домашние туфли, и уже больше не таясь, устроилась с ногами, откинувшись на подушки.

Он помнил этот момент. Как замер, боясь спугнуть. Как смотрел на нее поверх бумаг, делая вид, что поглощен чтением отчета. Как в какой-то момент между ними завязалась беседа — сначала о делах, потом о пустяках.

Она рассказывала о клумбе, которую хотела разбить у восточного крыла. О сортах роз, которые выписала из Франции. О том, как мистер Дав хвастался своими цветами, но у него, конечно, нет такого вкуса, как у нее. Она говорила с таким жаром, как будто намеревалась состязаться с ним в этом искусстве.

Джозеф слушал и думал о том, что готов слушать ее бесконечно.

А потом, сморенная дневным зноем и убаюканная его молчаливым присутствием, она заснула. Прямо на этом диване. Книга сползла с коленей, голова склонилась набок, губы приоткрылись, и она дышала ровно, глубоко, как спят только совершенно спокойные люди.

Он тогда отложил бумаги. Просто сидел и смотрел. Солнечный зайчик скользил по ее лицу — по лбу, по закрытым векам, по щеке, по губам. Тени от ресниц дрожали, когда ветер за окном шевелил листву.

В тот день он чувствовал себя почти счастливым. И не имело никакого значения, что на разбор бумаг ушло вдвое больше времени, чем обычно.

Именно тогда он впервые пожалел, что попросил Эмили устроить ему отдельный кабинет.

Новый кабинет должен был разместиться в одной из дальних комнат восточного крыла — просторной, с высокими окнами, выходящими в парк. Ремонтные работы уже закончились, плотники заканчивали делать нехитрую мебель, которой должно было хватить на первое время: стол, кресло, книжные шкафы. Расчет был на то, что здесь никто не будет его отвлекать от работы.

Но теперь Джозеф с сожалением думал, что Эмили сюда не придет, а ему будет не хватать ее присутствия.

Теперь он смотрел на этот самый диван, вспоминал жену и думал, как защитить ее от притязаний человека, о котором он знает лишь то, что тот нищ как церковная мышь.

Баронет едва сводил концы с концами. Жил в скромном поместье, которое, по слухам, походило скорей на деревенский дом, пусть и большой. Не играл, не кутил, не сорил деньгами — просто существовал, судя по всему, экономя каждый пенни.

И при этом ухаживал за Эмили. За женщиной, у которой богатое придание — поместье, земли и леса, которые при умелом управлении способны приносить немаленький доход.

Совпадение?

Джозеф не верил в совпадения. Слишком долго прожил в мире, где за каждым «случайно» стоял чей-то расчетливый интерес.

Он чувствовал опасность. Интуиция неоднократно спасала ему жизнь в трущобах и состояние в Сити. И теперь она твердила, что этот человек был опасен.

Но доказательств не было. Только ощущения. Только догадки.

А Эмили по какой-то непонятной причине не спешила расставаться со своими иллюзиями и видела в этом мерзавце образец добродетели.

Как же не хватало здесь Томаса!

Каким-то невероятным образом тот умел находить нужную информацию о любом человеке. Он знал, к кому обратиться, как задать вопрос, как сложить разрозненные кусочки в цельную картину. За два года работы он стал для своего патрона незаменимым.

Привыкнув поручать секретарю дела подобного рода, Джозеф сам не заметил, как утратил этот навык. Зачем он ему, если он платит другому человеку, и платит хорошо, если будет вникать во все тонкости того, как тот добивается результата?

Но теперь Томас в Шотландии, управляет шахтами, решает проблемы с местными, вникает в тысячу мелочей, которые Джозеф взвалил на него перед отъездом.

Он снова повернулся к окну. Солнце поднялось выше, заливая розарий золотом. В своей комнате мирно спала его жена, не подозревая, что он не сомкнул глаз всю ночь, думая о ней и о том, как защитить ее от той смутной угрозы, которую чувствовал.

Пора было ехать.

Он оттолкнулся от подоконника, поправил сюртук и вышел из библиотеки, стараясь не смотреть больше на пустой диван в углу.